Чтение онлайн

«Смолоду много бито, граблено,

Под старость надобно душа спасать».

На сцене театра им. Вахтангова эту цитату произносили неверно, варварски исправляя на «душу спасать».

Между «душа спасать» и «душу спасать» большая языковая дистанция. Это — разные выражения по структуре и по значению. Второе (книжно-церковное выражение) невозможно в былине, первое — народный, северный, диалектный фразеологический оборот, с особым оттенком значения. Душа спасать — выражает мысль о стихийности этого порыва, о независимости перемены от воли, от личного воздействия человека. Надобно душе спасаться, настало время, и она — душа — изменит жизнь героя. Егор Булычов слышал эту былину (о Василии Буслаеве) от сказителя, а не выучил ее по плохому, неточному изданию. Он чувствует этот оборот и как полноценный — он повторяет его истово, словно сам сказитель. А артист на театре коверкает текст Горького и не замечает, как фальшивит такой Булычов, припудренный, где не надо, или подмазанный дегтем, что уже нигде не надобно. Ведь у Егора Булычова отец плоты гонял. Он крестьянский сын. Народная речь былины — ему родная. Это и есть личный момент в его речевой характеристике у Горького.

Самое плохое в неверных интерпретациях пьес Горького — предпочтение грубых и никчемных диалектных побрякушек (часто сделанных неточно) — вроде пресловутого «оканья» (ложка дегтя) — тем драгоценным и глубоким вкраплениям диалектным, какие Горький со всей четкостью предписывает исполнителям.

В том же театре, в сцене ссоры Булычова с игуменьей Меланьей, Булычов не называл ее, как в тексте Горького:

«Эх, ты... ворона полоротая, каркаешь, а без смысла!», а говорил, «исправляя» Горького: «Эх ты ворона! Каркаешь...»

Такое меткое и нужное здесь слово «полоротая» не пригодилось актеру, а вот трафаретные акценты, натуралистические интонации культивируются многими исполнителями пьес Горького.

Однако эти редкие и всегда важные на своем месте диалектизмы не характерны для Булычова.

Ведь Булычов у Горького говорит так превосходно, как никто другой в этой пьесе. Часто Булычов создает пословицы. Его речевая манера — в меткости, каламбурности, в пристрастии к ироническому передразниванию, в разоблачении слов, окутанных ложным ореолом:

«...Обидели, обидели грабители», — говорит он (игуменье Меланье).

«Боров. Нажрался тела-крови Христовой...» (о попе Павлине).

«Все — отцы. Бог — отец, царь — отец, ты — отец, я — отец. А силы у нас — нет...»

Почти все это — формально правильный литературный язык. Но в смысловых ходах, иногда в структуре, порядке, последовательности фраз неповторимая характерность:

«Обучают вас, дураков, как собак на зайцев... Разбогатели от нищего Христа...» (тому же попу Павлину). Но все это вовсе не авторские крылатые слова, брошенные зрителю или читателю из-за спины героя. Это булычовские изречения, органически порождаемые внутренним развитием этого образа, его действием в пьесе.

Отдельные ловкие афоризмы, эффектные реплики можно найти у каждого рядового драматурга (как Гусев, Файко, Ромашов, Погодин и др.). Разница драматургического мастерства не только в их качестве или количестве, а в назначении, размещении. В дежурной пьесе они подаются «под занавес» или для большего веса вялой роли, поручаемой «своему» исполнителю, и в других подобного рода случаях.

У Горького сильные, крепко слаженные, свежие и глубокие по мысли реплики звучат в острейшие моменты драматургического напряжения. Они связаны одна с другой, как цепь путеводных огней. Я уже указывал в другой статье [114] , как перекликаются реплики предвестья гибели буржуазии и победы рабочих — в пьесе Горького «Враги» (реплики Якова Бардина, Татьяны, Нади, Синцова, Левшина). Реплики разоблачения пронизывают пьесу «Егор Булычов», они отданы Шуре, Тятину, Лаптеву, трубачу-пожарному и больше всего самому Булычову.

Простой и сильный способ выделения речевой изобразительности как ведущего элемента драматургии у Горького в противопоставлении реплик двух персонажей с одной темой. Своеобразие речи каждого в этих случаях выступает с полной отчетливостью.

Башкин в первом акте пьесы дважды говорит о легкой наживе:

«Не вовремя захворал! Кругом деньги падают, как из худого кармана...»

Ниже:

«Время такое, что умные люди, как фокусники, прямо из воздуха деньги достают».

У Башкина мысли вороватые, мошеннические, завистливые.

Об этом же говорит во втором акте Булычов:

«Так, вынуть хочешь из дела? Мне — все равно — вынимай. Но — гляди — проиграешь! Теперь рубли плодятся, как воши на солдатах».

Булычов говорит о наживе военных спекулянтов, в том числе и о своем «деле», с брезгливостью, с презрением.

Речь у Башкина и у Булычова — как пропись, грамотна и правильна. Однако вот это сопоставление их однотемных реплик особенно ярко показывает, в чем мастерство Горького. Второй голос разоблачает подлые мысли первого. Зритель-читатель легко поймет, что достигаевские рубли плодятся за счет «вшей на солдатах».

Сцена с трубачом — одна из очень важных в композиции пьесы. Каждый режиссер проявляет свою изобретательность, пробует свои силы на ее интерпретации: тут и буффонада, тут и последний дебош Булычова. Исполнители роли Булычова по-разному распределяют динамику и темпы этого диалога. Но оставляют в тени, заглушают такой, например, мотив этой сцены, ясно подчеркнутый драматургом:

«Трубач. ...Сами знаете: без обмана — не проживешь.

Булычов. Вот это — верно! Это, брат, нехорошо, а — верно!

Шура. Разве не стыдно обманывать?

Трубач. А почему стыдно, если верят?

Булычов (возбужденно). И это — правильно! Понимаешь, Шурка? Это — правильно! А поп Павлин этак не скажет! Он — не смеет!» (акт II).

С этой частью сцены связывается отсылками, напоминаниями в репликах часть последнего спора Булычова с попом Павлином в третьем акте: [115]

«Булычов. Постой! Есть вопрос: как богу не стыдно? За что смерть?

Шура. Не говори о смерти, не надо!

Булычов. Ты — молчи! Ты — слушай. Это я — не о себе.

Павлин. Напрасно раздражаете себя такими мыслями. И что значит смерть, когда душа бессмертна?

Булычов. А зачем она втиснута в грязную-то, тесную плоть?

Павлин. Вопрос этот церковь считает не токмо праздным, но и...

Булычов. Ты — не икай! Говори прямо. Шура, — трубача помнишь, а?»

Сопоставление этих диалогов должно быть подсказано зрительному залу: оно больше разоблачает Павлина, его вероучение, чем многие прямые обличения.

Как известно, публика запоминает с одного спектакля блестящие афоризмы Горького. Публика уносит их домой, как туристы увозят кусочки плит египетских пирамид. И это не плохо. Плохо то, что наши театры, наши постановщики стремятся донести до зрителя только ракетные афоризмы, озаряющие политическим и философским смыслом малые дела и частности пьесы. А надо театральными средствами осветить еще и многие невидимые, но связующие, как ключевой камень архитектурного свода, — ключевые слова. У нас пока это делает критика, а не театр.