Чтение онлайн

Национальности, таким образом, по К. Дойчу, превращаются в нации тогда, когда они получают власть для реализации своих стремлений. В конечном итоге, если националистически настроенные силы одерживают верх и получают возможность использовать новое или старое государство в своих целях, возникает то, что принято называть национальным государством.

Наибольшую ценность в концепции К. Дойча представляют два момента. Во-первых, это попытка охарактеризовать этническую общность, народ с точки зрения циркулирования коммуникационных потоков как комплементарную информационную систему. Характерно, что в начале 1970-х гг. аналогичная попытка определения этнических общностей как «сгустков информации» была осуществлена и советскими учеными С. А. Арутюновым и Н. Н. Чебоксаровым [7, с. 8-30]. Во-вторых, это анализ социальных аспектов процесса трансформации национальности в нацию и роли национального сознания в нем. При этом необходимо подчеркнуть особую эпистемологическую значимость категории «национальность» как особого этапа в процессе консолидации нации.

Концепция К. Дойча, к сожалению, сегодня незаслуженно забыта. Модернизм в понимании нации чаще всего ассоциируется с именем британского социолога и антрополога Эрнста Геллнера. Его работы составляют целую эпоху в развитии теории нации. Более того, их популярность во многом была обеспечена предельной четкостью, логичностью изложения, особенно выигрывающей на фоне тяжелых для восприятия трудов К. Дойча.

Центральное место в объяснении феномена нации у Э. Геллнера занимает противопоставление двух типов обществ: аграр-но-письменного и индустриального [350, с. 98-145]. Экономической основой первого является производство продуктов питания в самом широком смысле слова. Оно основано на стабильной технологии, в которой улучшения представляются скорее исключениями, чем правилом. Стабильность технологии, как следствие пассивного характера отношений человека и природы, детерминировало иерархичность социальных отношений. Занимать высокое положение в этой иерархии было «куда более значимо, чем наладить эффективное производство, ибо это вряд ли был хороший вариант получить какой-либо статус» [350, с. 99].

Поддержание стабильности таких социальных систем требовало особых средств. Наряду с насилием и идеологией активную роль выполняла письменность, владение которой требовало формального образования и являлось отличительной чертой социальной элиты. В то же время подавляющее большинство остального населения овладевало культурой непосредственно в процессе собственной жизни. Э. Геллнер предложил называть первую форму культуры «высокой», а вторую — «низкой», не вкладывая в эти определения сколько-нибудь значимое оценочное содержание [350, с. 101, 102]. Первая отличается жесткой, устойчивой, стандартизированной формой, распространенной на большой территории, вторая — гибкостью, региональной изменчивостью. Самое главное то, что в таком обществе культурная (этническая) гомогенность как таковая имеет ничтожное (если вообще какое-либо) значение. Главным политическим принципом было «разделяй и властвуй». Культура крайне редко становилась основой для формирования политического единства. Термин нация в том случае, если он вообще употреблялся, обозначал относительно аморфное сообщество дворянства, как например «natio Polonus» в Речи Посполитой, включавшая украиноязычную (а также белорусско— и литовскоязычную — примечание наше. — П. Т.) шляхту, но не крестьян, говоривших по-польски [350, с. 104, 105]. Политические образования этой эпохи, как правило, оказывались или больше или меньше культурных общностей, а сознание и подданство людей, в них живших, выражалось в многочисленных и, нередко, противоречивых формах.

В отличие от стабильности, свойственной аграрно-письменно-му обществу, современное индустриальное общество основано на постоянном внедрении инноваций и росте производительности. В нем, что особо важно, кардинально меняется характер труда огромной массы населения: из преимущественно физического он становится преимущественно семантическим — требующим управления и контроля машинами. Новый характер труда требует новой, надличностной и внеконтекстуальной, формы массовой информации [350, с. 106]. Ее существование возможно лишь в том случае, когда все члены социальной общности владеют одними и теми же правилами формулирования и декодирования информации. Другими словами, они должны принадлежать к одной и той же культуре и эта культура должна быть «высокой», т. е. основанной на формальном образовании, в данном случае, массовом. Именно в этом анализе смены парадигм организации информационной жизни общества видно, что Э. Геллнер не только отталкивался, но и в значительной степени уточнил идеи социальной коммуникации К. Дойча.

Стандартизированная система массового образования чрезвычайно затратна и ее организация под силу лишь государству. Государство в данном случае становится организатором не только образования, но, главным образом, культуры, положенной в его основу. При этом в условиях жесткой борьбы между культура-' ми-государствами, единственный способ для одной культуры противостоять экспансии другой — это опереться на поддержку государства. «Как каждой женщине нужен муж, — афористично замечает Э. Геллнер, — при этом желательно ее собственный, так и каждой культуре нужно государство, также, желательно, собственное» [350, с. 110]. Так возникает новое общество, в котором распространение и поддержка культуры, а также обеспечение нерушимости ее границ становится заботой государства. Политическая структура и принятая система власти оправдываются двумя важнейшими факторами: насколько обеспечивается устойчивый экономический рост и насколько хорошо обеспечивается сохранение и развитие «высокой» культуры, положенной в основание массового образования. Иными словами, возникает ситуация, которую можно описать кратко: одна культура — одно государство, одно государство — одна культура [350, с. 110]. Таким образом, государство и «высокая» культура оказываются тесно связанными между собой, на основании чего и возникают нации.

Характерно, что свою концепцию Э. Геллнер обозначает как материалистическую, с чем сложно не согласиться. При этом он отмечает ее предельно абстрактный характер. Поэтому он демонстрирует ее применение на конкретных примерах европейской истории. По мнению Э. Геллнера, переход от аграрно-письменно-го, донационального общества к индустриальному и национальному растянулся на несколько этапов и имел ярко выраженные региональные особенности в различных частях Европы.

Своеобразной отправной точкой он предлагает считать Европу периода Великой французской революции, которая под воздействием экономического развития, урбанизации, Реформации и эпохи Просвещения и т. д. уже достаточно далеко отошла от идеальной модели аграрно-письменного общества. Потребность в социальной мобильности как залоге развития и конкурентоспособности государства уже была осознана и выразилась в идее демократии. Считалось, что общество должно стать демократическим, но какое именно и в каких границах — этот вопрос еще не ставился [350, с. 112-115].

Следующая стадия — эпоха национализма и ирредентизма, соответствует периоду 1815-1914 гг. Под ирредентизмом Э. Геллнер понимает движения за пересмотр сложившихся государственных границ с целью их приведения в соответствие с этническим составом населения. Ирредентизм не тождественен сепаратизму, последний представляет лишь его составную часть. Исторические события в эту эпоху испытали сильное влияние нового, национального по сути проекта мирового устройства, в котором каждая культура должна была обрести свою политическую нишу. Методы приведения в соответствие культурных и политических границ (добровольная или принудительная ассимиляция, геноцид, этнические чистки и т. д.) применялись не только в эту эпоху, но и в последующие.

Ирредентизм стал чрезвычайно важным фактором европейского развития, однако реальные результаты его проявились только в следующую эпоху, которую Э. Геллнер обозначает как эпоху триумфа и поражения ирредентизма [350, с. 117]. Распад многонациональных империй сделал политические границы более приближенными к культурным. Однако новые государства были меньше и слабее бывших империй, а их этническая однородность была далеко не абсолютной. В этой связи проблема меньшинств была не меньшей, чем прежде, что и определило слабость и, в конечном итоге, крах новой системы. Массовые геноцид и этнические чистки, характерные для периода Второй мировой войны, с точки зрения Э. Геллнера составляют содержание четвертой эпохи становления современного общества. Агрессивный национализм потерпел полное поражение, а поэтому на смену ему пришла эпоха национализма удовлетворенного, совпавшего с эпохой беспрецедентного роста благосостояния. Накал националистических страстей в это время постепенно снижается, а сам национализм становится все более вплетенным в структуры повседневности.

Такая эволюционная схема, как отмечает Э. Геллнер, не была универсальной, включая саму Европу. Поэтому он предлагает разделить европейский континент на четыре так называемых «часовых пояса», в каждом из которых эволюционная схема срабатывала по-разному. Первый из них — западное побережье Европы, где централизация культурной жизни осуществлялась сильными династическими государствами (с центрами в Лондоне, Париже, Мадриде и Лиссабоне). Этот процесс не только не опирался на культуру крестьянства, но, наоборот, был направлен против нее. Восточнее находился второй часовой пояс, где построение национальных государств осуществлялось за счет унификации. Главной проблемой уже сложившихся «высоких» (немецкой и итальянской) культур было создание единой «политической крыши», а после — также как и в предыдущем поясе — приобщение к цивилизации «высокой» культуры местного «дикаря»-крестьянина [350, с. 128].

Следующий часовой пояс располагался дальше на восток вплоть да границ Российской империи (исключая Польшу и Финляндию). Для этого пояса характерно так называемое «национальное строительство», основанием которого служили, как правило, «низкие» народные культуры (или представления об их существовании). Формирование наций требовало их пробуждения как результата целенаправленной деятельности так называемых будителей — «активистов -пропагандистов — просветителей» [350, с. 129]. Э. Геллнер обращает внимание на выделение «исторических» (некогда имевших государственность) и «неисторических» (основанных исключительно на культурном своеобразии) наций. При этом для обоих вариантов характерна так называемая «этнографическая» фаза — «просеивание, очистка и стандартизация народной культуры как материала для культуры рациональной, кодифицированной, «высокой». Э. Геллнер подчеркивает, что различие между историческими и неисторическими нациями не столь существенно. Оно влияет лишь на характер вновь созданной национальной идеологии. «Так, чехи или литовцы могут предаваться воспоминаниям о своем славном средневековом прошлом, а эстонцы, белорусы или словаки не имеют такой возможности. В их распоряжении — только крестьянский фольклор да рассказы о благородных разбойниках, но нет жизнеописаний монархов и победоносных завоевательных эпопей. Впрочем, и это не имеет значения» [350, с. 137].

По мнению Э. Геллнера, четвертый часовой пояс — «стрлнп самодержавия и православия», прошел в 1815-1914 гг. через те же стадии развития, что и предыдущий [350, с. 129]. Однако после 1918 г. события развивались совсем по другому пути. Новая идеология — марксизм, который Э. Геллнер характеризует как «одно из самых влиятельных из когда-либо созданных убеждений», задержал развитие ирредентистских движений.

В заключение рассмотрения концепции Э. Геллнера подчеркнем, что понимание нации(-государства) как формы осуществления идеи приведения в соответствие политических и культурных границ, за редкими исключениями, в современном мире реализована не была. Она так и осталась идеей, стремлением, тенденцией и не более. За это не раз подвергался и подвергается критике Э. Геллнер. Кроме того, предложенная им схема европоцентрич-на, и именно развитие событий за пределами Европы продемонстрировало, насколько реальность далека от идеальной конструкции.