Чтение онлайн

Во-вторых, нация есть воображаемое лимитированное сообщество, так как даже крупнейшие из них имеют некоторые определенные границы, за пределами которых существуют другие нации. Ни одна из наций не воображает себя в качестве всего человечества. Даже наиболее одержимые мессианизмом не мечтают об этом, как, например, христиане о полностью христианской планете.

В-третьих, нация есть воображаемое суверенное сообщество, так как ее идея была рождена в эпоху Просвещения и революций, разрушавших легитимность божественно-организованных иерархических династических королевств. Зрелость идей национальности наступила в тот момент, когда была подорвана уверенность в способности религии быть основанием политической системы. Такой основой становилась национальность. Нации мечтали о свободном существовании, и стандартной эмблемой такой свободы стало суверенное государство.

В-четвертых, нация есть воображаемое как сообщество, так как безотносительно к реальному неравенству и наличию эксплуатации, которые присутствуют в каждой из них, она всегда воображается как самое настоящее братство. В конечном итоге именно это братство и делает возникновение нации возможным. И это именно то, во имя чего столько миллионов людей погибло за последние два столетия. Эти смерти, подчеркивает Б. Андерсон, ставят нас перед лицом центральной проблемы национализма: каким образом эти воображения приводят к столь колоссальным жертвам [326, с. 7].

С точки зрения Б. Андерсона все это объяснимо абсорбцией национализмом некоторых функций религии. Это не означает простой ее подмены. Но именно нация в современном мире, как вневременная межпоколенная общность, представляет символическую возможность бессмертия для индивидуума.

Особую роль в процессе формирования наций сыграл так называемый «печатный-капитализм» — феномен, анализ которого занимает одно из центральных мест в концепции Б. Андерсона. Именно он позволил быстро возрастающему количеству людей осмыслить себя и других принципиально новым способом. Именно книгопечатание, или, точнее, «печать-как-товар», стало ключевым моментом в создании сообществ нового типа, «горизонталь -но-секулярных и вневременных» [326, с. 36, 37].

Б. Андерсон подчеркивает, что книгоиздательство было одной из ранних форм капиталистического предпринимательства. И, будучи таковым, неизбежно должно было заниматься поиском все новых и новых рынков сбыта продукции. Первоначально таким рынком была образованная Европа — широкий, но в то же время немногочисленный слой латиноговорящих читателей. Сама логика существования капитализма обусловила то, что когда этот рынок был исчерпан, единственным путем развития стало использование потенциальных массовых рынков — народных масс, говорящих на диалектах. Существовало три фактора, которые усиливали этот процесс. Во-первых, это изменение самого характера латыни, которая благодаря усилиям гуманистов стала разговорной, пригодной для повседневной жизни, а не только для сакральных целей. Во-вторых, воздействие Реформации. Б. Андерсон отмечает, что Мартин Лютер, чьи тезисы в течении 15 дней стали известны во всей Германии, стал, по существу, первым автором бестселлера, или, другими словами, первым автором, который смог продавать свои книги, как свои собственные [326, с. 39]. И, в-третьих, это медленное распространение нескольких отдельных разговорных языков как инструментов административной централизации в нескольких укорененных абсолютистских монархиях (Англии, Франции и Испании).

Б. Андерсон подчеркивает, что формирование наций — новых воображаемых сообществ, становилось возможным как результат взаимодействия между системой производственных отношений (капитализмом), технологией коммуникации (печать) и фатальностью лингвистического разнообразия человечества. Этот последний элемент представляется наиболее существенным [326, с. 5].

Отдельный язык может утрачивать свои функции и исчезнуть, однако не существовало и не существует возможности языковой унификации всего человечества. В «допечатной» Европе, как и повсюду, разнообразие разговорных языков было чрезвычайно большим — настолько большим, что печатный капитализм пытался использовать каждый из них в качестве потенциального рынка. Однако существовали различные диалекты, пригодные для собирания, с некоторыми ограничениями, в ограниченное количество печатных языков. И именно печатный капитализм, в пределах налагаемых грамматикой и синтаксисом, создает механически воспроизводимые печатные языки, пригодные для распространения через рынок.

Печатные языки закладывают основания формирования национального самосознания посредством трех различных способов. Во-первых, они создавали унифицированное поле обмена информацией на уровне «ниже» латыни и «выше» разговорного диалекта. В результате носители огромного количества разнообразных французских, английских и испанских диалектов, которые с трудом понимали и, даже, вообще не понимали друг друга, получили возможность общаться при помощи бумаги и печати. В процессе этого они постепенно осознают наличие сотен тысяч и даже миллионов людей, использующих один и тот же язык — коммуникативное поле, и то, что он принадлежит только этим сотням тысяч и миллионам. Они становятся «товарищами по чтению», связанными между собой печатью, и формируют особую секуляр-ную видимую невидимость — эмбрион национально воображенного сообщества.

Во-вторых, печатный капитализм придает новый порог фик-сированности языка, помогающий построить имидж древности, столь значимый для субъективной идеи нации. И, в-третьих, печатный капитализм создает «язык-власти», отличный от прежней формы административного языка. Некоторые диалекты неизбежно оказывались ближе к печатному языку и определяли его окончательную форму. В то же время их менее удачливые сородичи утратили свое социальное положение, прежде всего потому, что они не имели успеха (или только были менее удачливы) в создании своей собственной печатной формы. Так «северо-западный немецкий» превратился в «плятт-дойч», потому что он был податлив ассимиляции «печатно-немецким», в то же время разговорный чешский в Богемии — нет [326, с. 45].

Таковы основные постулаты оригинальной концепции Б. Андерсона. Необходимо подчеркнуть, что, будучи специалистом в области Юго-Восточной Азии, он уделил большое внимание формированию наций в этом регионе, в том числе воздействию колониальной администрации на этот процесс. Б. Андерсон подчеркивает, что официальный национализм в колонизированных обществах Азии и Африки был смоделирован колониальными державами. Хотя их политика была типично антинационалистичной, в самой «грамматике» колониальной идеологии явно прослеживается родственная связь с национализмом. Эта грамматика опиралась на три института власти: переписи, карты и музеи, которые вместе взятые сформировали способ «воображения» колониальными державами своих владений — природы человеческих существ, которыми они правили, географии территории их обитания, основания их происхождения [326, с. 164].

В частности Б. Андерсон приводит пример роли переписи 1911 г. в формировании «малайской» идентичности, подчеркивая, что на момент ее проведения только незначительная часть населения осознавала себя малайцами [326, с. 165]. Что касается карт, Б. Андерсон ссылается на таиландского историка Тонгчаи Виничакул, охарактеризовавшего их как «научную абстракцию реальности с точки зрения теорий коммуникации» [326, с. 171]. Он подчеркивает, что «в истории соотношение карты и реальности полностью противоположно. Иными словами, карта была моделью для, а не моделью того, что она должна была представлять» [326, с. 175]. Также как в отношении карт, продолжает Б. Андерсон, «и музеи и "музеемизированные представления" глубоко политизированы» [326, с. 178]. Музейные ценности, а также археологические и архитектурные памятники становятся символами воображаемых сообществ, их эмблемой (например, как храмовый комплекс Ангкор в Кампучии).

Все три института власти — переписи, карты и музеи, взаимно переплетены и часто дополняют друг друга (например, карта исторических памятников) и играют большую роль в формировании национальной идентичности.

Как видно, Б. Андерсон разделяет базовые постулаты «модернизма», признавая то, что нации — продукт капиталистической модернизации. Вместе с тем, увязывая их формирование с феноменом печатного капитализма, он позволяет проследить этот процесс не с XIX в., а со значительно более раннего периода, и, таким образом действительно отходит от традиций «модернистского» подхода. Особый интерес для изучения этнической истории Центрально-Восточной Европы и Беларуси представляет положение Б. Андерсона о том, что национальный образ народа не обязательно формируется национальными лидерами, а силами, которые непосредственно не заинтересованы в появлении новой нации.

Если «модернизм» как направление обнаруживает некоторое внутреннее единство, то концептуально противостоящие ему течения чрезвычайно многолики. Давать характеристику всем им едва ли представляется возможным. Поэтому мы остановимся на тех, которые могут быть наиболее продуктивно использованы для решения поставленной в данном исследовании темы.

Пожалуй, наиболее контрастным по отношению к «модернистскому» направлению выглядит так называемый «примордиа-лизм». Подобрать адекватный эквивалент этому термину в русском языке весьма сложно, поэтому, как правило, его не переводят. Наиболее близким, отражающим его содержание, был бы термин традиционализм. Но последний излишне многозначен. Значение «примордиализма» скорее можно понять из контекста научных публикаций. Общепризнанным создателем этой концепции считается лидер американской постмодернистской антропологии Клиффорд Гирц. Тексты его, в том числе и наиболее цитируемая в сфере теории нации статья «Примордиальные узы», чрезвычайно сложны для восприятия, впрочем, в полном соответствии с постмодернистской доктриной. Позволю себе небольшую цитату, не нуждающуюся в дополнительных комментариях. «Лишенная смысла аура концептуальной двойственности, окружающая термины «нация», «национальность» и «национализм», была пространно обсуждена и обстоятельно оплакана едва ли не в каждой работе, посвященной энергичному анализу соотношения общинной и политической принадлежности. Но поскольку предпочитаемое лекарство должно было принять форму такого теоретического эклектицизма, который, пытаясь воздать должное многогранной природе изучаемых проблем, имел склонность путать политические, психологические, культурные и демографические факторы, реальное ограничение этой двойственности не зашло очень далеко» [349, с. 108]. Таким образом К. Гирц характеризовал состояние дел в теории национализма в начале 1960-х гг. Вместе с тем за очевидной переусложненностью стиля скрываются чрезвычайно содержательные идеи. Под примордиальными узами К. Гирц понимает совокупность до— и внесобственно национальных отношений, которые на самом деле определяют характер формирующейся нации. Это то, «что происходит от данности, или, более точно, поскольку культура неизбежно вовлечена в такие вопросы предписанной данности социального существования: непосредственного общения и кровных связей главным образом, но, кроме них на данности, которая обусловлена самим рождением в конкретном религиозном сообществе, говорящем на отдельном языке, или, хотя бы, диалекте языка и имеющего особые формы социальной жизни. Эти сходства по крови, речи, традиции и так далее, как замечено, имеют сложно выражаемую и временами непреодолимую, принудительную силу как по отношению к людям, так и по отношению к самим себе» [349, с. 109]. По мнению К. Гирца, эти отношения вступают в острейшее противоречие с заимствованной (в подавляющем большинстве случаев) идеей национального государства. С одной стороны, не только лидеры, но и более широкие слои населения понимают, что приобрести сколько-нибудь значимое положение в современном мире возможно лишь в результате построения современного, индустриального, динамичного и демократического государства, основанного на национальном единстве. Но, с другой стороны, все эти преобразования неизбежно означают ломку « примордиальных » отношений, а, следовательно, и утрату связанной с этими отношениями идентичности и, что самое главное, социального статуса. К. Гирц подробно анализирует значение таких «примордиальных» факторов, как квази-родственные связи (т. е. по существу социальных, но выраженных в форме родственных), расовой принадлежности, «лингвизма» (т. е. соотношения социальной и лингвистической структуры), регионализма, религиозной принадлежности, социокультурной иерархии. Последний фактор представляет особый интерес. К. Гирц формулирует его в понятиях обычаев. «Различия в обычаях формируют основу для определенной степени отсутствия национального единства почти всюду, имеют особое значение в тех случаях, когда интеллектуально и (или), скорее артистически развитая группа рассматривает себя в качестве носителя «цивилизации» по отношению к, в массе своей варварскому, населению, которому рекомендуется брать с этой группы пример» [349, с. 113]. Хотя рассуждения К. Гирца строятся на примерах модернизации стран «третьего мира» в середине XX в., они могут быть интерпретированы и на более широком материале, включая этническую историю периферийных областей Европы (Балканы, Центрально-Восточная Европа и т. д.).