Чтение онлайн

К теоретическим постулатам Э. Геллнера во многом близка позиция английского историка-марксиста Эрика Хобсбаума [357]. Его работы носят не столько концептуальный характер, сколько представляют интерпретацию нескольких идей и, прежде всего, идеи инструментализма. Э. Хобсбаум подчеркивает, что он отталкивается от геллнеровского понимания национализма как «принципа сопряженности политических и культурных единиц». Это, в частности, означает с его точки зрения, что политические обязательства граждан некого абстрактного национального государства (Раритании, например, в терминологии Э. Хоб-сбаума) превосходят все остальные общественные обязательства, а в экстремальных случаях (таких как войны) — вообще все другие обязательства какого-либо рода. Именно это отличает современный национализм от всех других форм национальной или групповой идентификации [357, с. 9].

С точки зрения Э. Хобсбаума нация не является первичной и неизменной социальной общностью. Это явление, характерное исключительно для определенного, исторически недавнего периода. Это социальная общность, соотносимая с определенным типом современного территориального государства, а именно — «нации-государства». «Более того, вместе с Геллнером, — отмечет Э. Хобсбаум, — я хотел бы подчеркнуть элемент искусственности, изобретательности и социальной инженерии, наличествующий в процессе формирования наций» [357, с. 10]. Неслучайным стало издание под его редакцией сборника под характерным названием «Изобретение традиции» [392]. В предисловии к нему Э. Хобсбаум характеризует нацию и связанные с ней феномены национализма, национального государства, национальных символов, историй и т. д., как относительно недавнее историческое изобретение. Все они основаны на использовании социальной инженерии. Так, израильский и палестинский национализм, с его точки зрения, есть проявления новизны, даже несмотря на древность религиозной традиции, так как концепция территориального государства едва ли существовала в этом регионе сто лет назад. Или, другой пример, современный фламандский язык чрезвычайно сильно отличается от того, на котором матери и бабушки современных фламандцев говорили со своими детьми; короче говоря, только метафорически, но не буквально его можно назвать материнским языком [357, с. 13, 14]. Каждый национальный язык почти всегда представляет собой полуискусственную конструкцию, в отдельных случаях, подобно современному ивриту, виртуально изобретенную. При этом, подчеркивает Э. Хобсбаум, нас не должен вводить в заблуждение забавный, но понятный парадокс — каждая нация стремится продемонстрировать свою глубочайшую укорененность в отдаленной древности.

Нации формируются в результате взаимодействия таких факторов, как политика, технология, трансформация общества. Кс дифицированный национальный язык, например, не может появиться до появления книгопечатания, массовой грамотности и, следовательно, массового образования. Исходя из этого, Э. Хобсбаум утверждает, что нации и связанные с ними явления должны анализироваться, исходя из политических, экономических, административных и других условий и требований.

Многофакторный характер образования наций требует, по мнению Э. Хобсбаума, рассмотрения двух уровней — сверху и снизу. Нация конструируется преимущественно сверху, усилиями правительств, ораторов и активистов националистических (или ненационалистических) движений, но ее не возможно понять без анализа того, что происходит внизу — без анализа представлений, надежд, потребностей, стремлений и интересов простых людей — объектов националистической активности и пропаганды, которые не обязательно национальны и до сих пор менее националистичны. Э. Хобсбаум отмечает, что эти реалии «внизу» — идеи, мнения и чувства на уровне сознания неграмотных масс чрезвычайно сложны для познания, но, по крайней мере, три момента представляются достаточно ясными. Во-первых, официальные идеологии государств и движений не являются ориентирами для того, что происходит в сознании даже наиболее лояльных граждан и наиболее активных сторонников. Во-вторых, национальная идентификация для большинства людей не только не исключает существование других форм идентичности, но и сочетается с ними, даже находясь в господствующем положении. И, в-третьих, национальная идентификация может существенно меняться и сдвигаться во времени и даже на протяжении относительно непродолжительного периода [357, с. 11]. В любом случае, вне зависимости от социальных параметров группы, первой охваченной «национальным сознанием», народные массы — рабочие, служащие, крестьяне — будут последними, на кого оно окажет воздействие.

Акцентируя внимание на роли социальной инженерии в формировании современных наций, Э. Хобсбаум в то же время подчеркивает, что это не означает возможности конструирования наций буквально из ничего. Более того, с его точки зрения, далеко не все национальности и языки (лингвистические группы) должны иметь независимое будущее, т. е. стать полноценными нациями [357, с. 35, 36]. Есть три критерия, которые позволяют на практике классифицировать народ как нацию. Во-первых, это связь с государством, существующим или существовавшим достаточно долго в недавнем прошлом. С этой точки зрения не возникает никаких сомнений в существовании английской, французской, (велико-)русской или польской нации-народа. Во-вторых, это существование долговременной и стабильной группы культурной элиты, владеющей письменным национальным литературным и административным языком. Именно это было основанием итальянского и германского движений за создание национального государства. В обоих случаях национальная идентификация имела сильно выраженный лингвистический характер, хотя национальным языком (литературной нормой) владело ничтожное меньшинство населения. В-третьих, это реальная способность к экспансии, в данном случае, способности внедрить в сознание населения идею о его коллективном существовании. «Остальные кандидаты на получение национального государства, — заключает Э. Хобсбаум, — однозначно не исключаются из списка претендентов, но они не имеют однозначных шансов в этой борьбе» [357, с. 38].

Особый интерес представляет замечание Э. Хобсбаума относительно научной этики исследований истории наций. Ссылаясь на известную фразу Э. Ренана о том, что «искажение истории представляет собой составную часть существования нации», Э. Хобсбаум еще раз подчеркивает элемент искусственного мифотворчества в процессе становления наций. Исходя из этого, он заявляет, что историк, не имеющий права на искажение прошлого, не может быть националистом. Историки должны «оставлять свои убеждения пред входом в библиотеку или рабочим кабинетом» [357, с. 13].

К числу современных представителей «модернистской» школы относится британский исследователь Джон Броили, автор фундаментального труда «Национализм и государство» [337]. Он предлагает оригинальное видение национализма как формы политической стратегии, вызванной и направленной на решение одной из важнейших социально-психологической проблемы — утраты чувства общинности в результате непреодолимого раскола между обществом и современным государством. В одной из своих последних работ «Государство и национализм» [336] Дж. Броили постулирует, что национализм не может быть понят вне контекста государства и наоборот. Свои научные принципы он характеризует как «государственно-ориентированные и модернистские» [336, с. 32]. Это означает, что нация не имеет сколько-нибудь значимой домодерной истории, в качестве реальной группы, обладающей идентичностью и самосознанием, способным, в свою очередь, привести к созданию «нации-государства». Нация — это сугубо современное политическое и идеологическое явление, формирующееся в тесной связи с территориальным, суверенным и демократическим государством. Национальные чувства и доктрины могут играть определенную роль в возникновении национальных движений, однако часто они возникают и при отсутствии каких-либо значительных домодерных этнических сантиментов и идеологий. Более того, подобные чувства и доктрины скорее являются продуктом мифотворчества самих национальных движений [336, с. 49].

Дж. Броили считает возможными два варианта соотношения нации и национализма. С одной стороны, модернизация создает нации как самостоятельные группы, а они в свою очередь производят национализм. С другой стороны, модернизация провоцирует формирование национализма или, точнее, оппозиционной интеллигенции, которая производит и использует национализм для создания нации-государства, а оно в свою очередь производит сознание национальности. При этом на первой стадии формирования наций-государств в XIX в. образование государства предшествовало распространению массовой национальной идентичности. В XX в., когда существование наций-государств стало нормой, народная национальная идентичность могла предшествовать формированию нации-государства [336, с. 50].

Наибольший интерес в работах Дж. Броили представляет анализ роли различных социальных слоев и групп в процессе становления наций. В качестве таких групп он выделяет «традиционный» правящий класс (аристократию, религиозную иерархию), средний класс (предприниматели, мелкая буржуазия), рабочий класс, крестьянство, бюрократию и интеллигенцию.

Дж. Броили отмечает, что национализм часто ассоциируется с политическими изменениями в пользу новых элит. Поэтому чаще всего традиционный правящий класс противодействует национализму. Однако это далеко не всегда так. В Польше, Венгрии и Японии аристократия, особенно среднего уровня противостояла существующему государству от имени нации. Кроме того, во всех трех случаях существенную роль сыграло многочисленное бедное дворянство [337, с. 26].

Позиция традиционных религиозных властей во многом схожа с земельной аристократией. Как правило, церковная иерархия враждебна радикальному и секулярному по своей сути национализму. Однако в ряде конкретных случаев, например, ирландском, румынском и греческом, религиозные и националистические лидеры противостояли общему врагу. Более того, часто сами идеи национализма излагались при помощи религиозной терминологии. А большинство населения в итоге относилось к национальности и религии как к чему-то неразделимому [337, с. 28].

В отношении к предпринимателям-капиталистам Дж. Броили отмечает, что понимание их в качестве наиболее заинтересованной в замещении доминирующих традиционных классов социальной группы, и, следовательно, и в национализме разделяется как марксистами, так и немарксистами. Цель этой группы — создание крупных современных конституционных государств, представляющих собой масштабные зоны свободной торговли и наиболее оптимальных для быстрого индустриального развития. Вместе с тем, отмечает Дж. Броили, очевидно, что в венгерском и польском случаях предприниматели не играли существенной роли. А в колониальных обществах буржуазия часто противодействовала национализму из-за боязни, что в будущем такой режим может ограничить свободу предпринимательства. Даже в таких случаях как германский и итальянский, предприниматели занимали достаточно противоречивую позицию и их поддержка объединению была относительно незначительной. В целом, констатирует Дж. Броили, предприниматели поддерживают национализм лишь в тех случаях, когда он отвечает их сиюминутным и конкретным интересам. Чаще всего это защита уже достигнутых позиций в экономике. Предположение, что бизнес-интересы способны повлиять на формирование долгосрочного национального движения, является не более чем мифом [337, с. 30]. В целом представители аристократии, предпринимательских кругов и церковной иерархии могут делегировать лидеров или оказать финансовую поддержку национальному движению, но сами по себе они не способны придать ему массовый характер.

Среди потенциально массовых участников национального движения Дж. Броили особо выделяет мелкую буржуазию — слой ремесленников, мелких торговцев, владельцев небольших магазинов, враждебных к развитию новых технологий производства и продаж и стремящихся к сохранению небольших, хорошо контролируемых рынков локального уровня. Концентрация таких групп в крупных городах, включая столицы, наличие традиционных организационных структур превращало их в одну из главных движущих сил массовых политических движений. Их естественной тенденцией было самовыражение скорее в популистских, чем в классовых понятиях, например в формуле «маленького (простого) человека». Такой тип политической фразеологии мог быть с легкостью ассимилирован национализмом с его естественной идентичностью, сотворенной на стыке «народа» и «нации» [337, с. 34]. Вместе с тем для вовлечения мелкой буржуазии в национальное движение необходима возможность культурной (этнической) артикуляции социальных противоречий. Например, движение бойкота немецких товаров, проводимое чешскими националистами в XIX в., было с энтузиазмом поддержано чешскими ремесленниками и торговцами. В западной Африке рыночные торговцы и ремесленники сыграли ведущую роль в националистическом движении вследствие стремления удалить с рынка таких конкурентов, как европейские и азиатские торговые корпорации.