Это было в Краснодоне
Шрифт:
Поздно ночью полицаи сами кое-как откололи несколько плит от памятника и вывезли их в глухую балку. В жандармерию Подтынный доложил, что по его указанию памятник разбирали сами коммунисты.
– Молодец! – похвалил его Зонс. – Ловко придумал!
Польщенный похвалой, Подтынный искал подходящего случая, чтобы снова отличиться. И такой случай скоро представился.
В первых числах декабря в полицейский участок прискакал на взмыленной лошади староста соседнего хутора Большой Батырь. Пройдя прямо к Подтынному, он наклонился и зашептал ему на ухо:
– Возле хутора советские парашютисты укрываются. Сегодня ночью высадились. Я знаю, где они спрятались. Скорее!
– Сколько их? – одеваясь, спросил Подтынный.
– Человек пять. Может, шесть… В доме лесника сидят.
Подтынный приказал дежурному немедленно собрать по тревоге всех полицаев, сам позвонил Зонсу, попросил подкрепление.
Рассыпавшись по неглубокой ложбине, полицаи плотным кольцом окружили домик, где укрылись советские парашютисты, и обстреляли его трассирующими пулями. Осажденные ответили дружным залпом. Завязалась перестрелка.
Зонс привез на машинах взвод жандармов, Соликовский согнал всех свободных от патрулирования полицаев – около сотни человек осаждали маленькую группу парашютистов, но они держались стойко.
Лишь вечером гитлеровцы ворвались в полуразрушенный дом. Сорвав дверь, они вбежали в комнату. Двое оставшихся в живых парашютистов выскочили в окно. Одного из них тяжело ранил Подтынный, второму удалось скрыться. [2]
Возбужденные, возвращались гитлеровцы и полицаи в город. Подтынный чувствовал себя героем. Он гарцевал на лошади, стараясь держаться рядом с тачанкой, на которой ехали Зонс и Соликовский. Поперек тачанки, бессильно свесив руки, лежал раненый парашютист. Он был в беспамятстве, дышал тяжело, прерывисто. Из ушей и рта текла кровь.
2
Этот единственный оставшийся в живых участник парашютного десанта под Краснодоном вскоре после окончания войны приезжал в Большой Батырь, беседовал с жителями, посетил могилу своих павших товарищей. К сожалению, фамилию его установить не удалось. (Прим. автора.)
– Не довезем, пожалуй, до города. А жаль, надо бы жителям показать, – сказал Подтынный.
Затем спокойно вытащил из кобуры пистолет.
– Чего с ним возиться! – и приложил дуло пистолета к бледному виску, на котором едва заметно пульсировала маленькая жилка…
Испуганные выстрелом лошади дернулись, понеслись вскачь. Кучер, натягивая вожжи, с трудом остановил их. Подтынный поравнялся с тачанкой, схватил теплый еще труп и сбросил его на землю.
– Одежду можешь взять себе, – крикнул ему Зонс. – А трофейный пистолет дарю тебе на память. За меткую стрельбу!
Нет, не случайно Соликовский возлагал надежды на Подтынного. Он знал – этот ни перед чем не остановится…
И Подтынный старался оправдать его надежды. Каждую ночь в поселке проводились повальные обыски. У Подтынного были основания полагать, что листовки пишутся именно в Первомайке – здесь они появлялись раньше, чем в городе.
– Если понадобится, посажу в холодную всех до единого, а этих писак найду, – заверил он Соликовского.
Целыми семьями пригоняли полицаи в участок жителей поселка. Запирали в сыром холодном подвале, держали под замком без воды и хлеба, требуя одного: сознаться в связях с партизанами.
Но никто не сознавался. Продержав арестованных трое-четверо суток, полицаи зверски избивали их и отпускали. А в подвал загонялись новые жертвы…
Как-то вечером Подтынный зазвал к себе дежурного по участку Мрихина.
– Помнишь, тогда возле памятника девушка в толпе была – такая кареглазая, с длинными косами? – неожиданно спросил он. – Знаешь ее?
– Ну да, знаю, – буркнул полицай. – Ульяна, Матвея Громова дочка.
– Она кто, комсомолка?
– Наверное. Активисткой была.
В ту же ночь Подтынный с двумя полицаями нагрянул к Громовым. В доме все спали. Подтынный вошел в комнату, коротко скомандовал:
– Обыскать!
Заохала, беспокойно заметалась по комнате мать Ули Матрена Савельевна, сурово насупившись, кусал прокуренный ус старый шахтер Матвей Максимович.
Уля стояла у стены, накинув на плечи старенькое пальто, с усмешкой наблюдала, как полицаи роются в книгах, выбрасывают из комода белье, распарывают матрацы…
Ничего подозрительного найти не удалось. Подтынный еще раз прошелся по комнате, заглядывая во все углы. На комоде он увидел небольшую фотографию – молодой офицер-летчик улыбался, слегка прищурив темные, глубоко сидящие глаза.
– Сын? – повернулся он к Матвею Максимо- вичу.
Старый шахтер молча кивнул.
– Сейчас где?
Ему ответила Уля. Она сказала громко, подчеркивая каждое слово:
– Там, где должны быть все порядочные люди, – на фронте!
Подтынный подошел вплотную к Уле, занес над головой плеть. И снова во взгляде девушки мелькнуло что-то такое, от чего ему стало не по себе. Опустив плеть, он только пригрозил:
– Ну, погоди… Ты мне еще попадешься…
И, смахнув плетью фотокарточку с комода, бросил через плечо полицаям:
– Пошли…
Все испробовал Подтынный: обыскал чуть ли не каждый двор, допросил «с пристрастием» почти каждого жителя поселка, угрожал расстрелом, пытался даже подкупить кое-кого. Специальные отряды полицаев и жандармов круглосуточно патрулировали по улицам. А утром жители снова читали расклеенные на заборах листовки с последней сводкой Совинформбюро.
Однажды Подтынный отправился к Соликовскому. Долго беседовали они с глазу на глаз. Подтынный пояснял что-то, водя пальцем по карте Первомайки…
– Разрешаю, – Соликовский махнул рукой. – Делай как хочешь, только приведи ко мне хоть одного… Живого или мертвого приволоки!
Вернувшись на участок, Подтынный созвал всех полицейских и разложил на столе карту поселка.
– С сегодняшнего дня ночное патрулирование по поселку отменяется. Приказ об этом будет вывешен на самых видных местах. А между тем мы сделаем вот что…
План был прост. Вместо ночного патрулирования Подтынный решил установить на всех перекрестках секретные засады. Спрятавшись в укромных местах, полицаи будут тайком наблюдать за дорогами. Подпольщики наверняка попадутся на удочку, поведут себя смелее.
– Увидите кого-нибудь ночью на улице – сразу хватайте и тащите ко мне на участок, – приказал Подтынный. – Я здесь буду дежурить всю ночь.
И он показал, где устроить засады.
Егору Бауткину достался самый дальний пост – отрезок пустынной дороги, ведущей к шахте № 1-бис. По этой дороге и днем мало кто ходил – шахта не работала, жилых домов поблизости не было.
Прихватив из дому тулуп, Бауткин расчистил себе место под невысоким заборчиком, принес охапку соломы, уселся поудобней и уткнулся носом в воротник.