Чтение онлайн

Когда я работала, все во мне было настроено на съемку. Все остальное в мире для меня не существовало. Бебето научил меня часами стоять на углу улицы или в зале, ожидая великого момента, чудесного сочетания темы, света и композиции. И еще одного: необъяснимой магии, которая заставляет снимок обращаться прямо к сердцу зрителя.

Бебето просматривал мои работы, а я училась. Он снова и снова просматривал негативы, кадр за кадром, ставя большие красные кресты над снимками, которые считал ниже среднего. Я старалась соответствовать его стандартам.

Семь дней в неделю я бегала по Нью-Йорку с пейджером и мобильным телефоном и ждала нового задания из фотоотдела. В плохие времена я работала в компании Craig Taylor, отвечая на жалобы и заклеивая конверты. В хорошую неделю я еле-еле зарабатывала 75 долларов – все деньги уходили на аренду жилья и оплату пейджера и телефона. Это было самое ценное мое имущество, не считая камеры. Фотография требует огромных начальных вложений. Нужно приобрести качественное оборудование: две профессиональные камеры по 1500 долларов каждая (это было до появления цифровой фотографии); скоростные профессиональные объективы с диафрагмой 2,8 – от 300 до 2500 долларов; большой телеобъектив – около 2000 долларов; вспышка – 200 долларов; сумка для камеры Domke – 100 долларов. Около 10 000 долларов за все. Я целыми днями бродила возле фотомагазинов B&H и Adorama, мечтая о том, что куплю, когда у меня будут деньги.

Когда мне исполнилось двадцать пять, вышла замуж последняя из трех моих сестер, и на меня снизошло благословение. Папа и Брюс подарили каждой сестре по 15 000 долларов на свадебные расходы. Мы с Мигелем расстались перед возвращением в Нью-Йорк. Я не собиралась выходить замуж до тридцати лет. Я вообще не была уверена, что смогу полюбить кого-то так же, как фотографию. И я сделала папе и Брюсу предложение:

– Если вы дадите мне свадебные деньги сейчас, я смогу вложить их в свою карьеру. И тогда на свадьбу я сама заработаю.

Они согласились. Я купила новые камеры и объективы, а остальные деньги положила в банк.

Прошло меньше года с момента моего возвращения в Нью-Йорк, а мне уже страшно хотелось путешествовать. Я снова стала думать о Латинской Америке. Больше всего меня занимала одна страна – наверное, потому что она была недосягаема. Я говорю о Кубе. В 1997 году коммунистическая Куба находилась под санкциями, и американцы ездили туда крайне редко. Быть иностранным журналистом на Кубе было рискованно: правительство пристально следило за иностранцами, поскольку считалось, что они намерены выставить дряхлеющий коммунистический режим в плохом свете. Я не знала никого, кто был на Кубе. В то время я вообще не знала ни одного иностранного корреспондента и имела мало связей в этой среде. Но у меня была безграничная любознательность и страсть юности. Мне было интересно увидеть стремительное развитие капитализма в чисто коммунистической стране.

В Гаване я приземлилась в мае. Из аэропорта в город меня вез маленький минивэн. В руках я нервно сжимала листок бумаги с бледно-голубыми строчками и адресом, где мне предстояло жить. Я чувствовала себя страшно одинокой. На аргентинском испанском я прочитала адрес водителю автобуса и сразу же прониклась к нему огромной симпатией. Мне не хотелось выходить из автобуса. Из окна я видела, что Гавана обветшала. Краска на фасадах домов облупилась, деревянные балки прогнили. Крыши были покрыты ржавым железом. На веревках сушилось белье – даже под проливным дождем. Мальчишки спокойно катили на своих велосипедах по глубоким лужам. Когда я вышла на своей остановке, две женщины и мужчина посмотрели на меня так, словно на мне был плакат с надписью: «Американский капитализм». Я была здесь чужой. Мои туфли были слишком новыми и хорошими, чтобы я походила на кубинку. Даже заколка для волос стоила столько, сколько люди зарабатывали здесь за целый месяц.

По путеводителю я нашла агентство по расселению, и меня привели к женщине по имени Лео. Я платила ей 22 доллара в день за маленькую комнатушку. Лео встретила меня, как старую подругу. В тумбочке она оставила два крохотных кусочка мыла, украденных в американском отеле в середине 70-х годов. Рядом с мылом лежала шоколадка – украденная в том же отеле!

На застекленной террасе с видом на девятиэтажный дом стояли три кресла-качалки. Лео и ее мать Грасиэла устроились в них и предложили присесть и мне. Мы начали с обычных вопросов, светской беседы, коротких словечек. Мы пытались привыкнуть к интонации друг друга – и это нам быстро удалось. Мы покачивались в своих креслах, и я поняла, что все, что я читала о Кубе – неудачи коммунизма, бедность, трудности, очереди за продуктами, борьба за элементарные удобства, неравенство между теми, кто платит долларами и кто расплачивается обычными песо, – все оказалось правдой. Лео и Грасиэла подтвердили это. Наш разговор затянулся до ночи. Нам было уютно под легким кубинским ветерком, задувающим в открытые окна веранды. Я ожидала увидеть страшную, зловещую крепость, но люди здесь оказались очень теплыми и открытыми – такими же, как везде.

Через несколько дней после приезда я отправилась в Publicitur. Эта организация представляет Международный пресс-центр Кубы и обеспечивает иностранных журналистов «проводниками», которых назначает правительство. Они сопровождают журналистов, записывают имена всех, у кого берут интервью, фиксируют каждое посещенное место, а потом передают эту информацию властям. Я представилась секретарю в приемной. Она сразу поняла, что я – «американская журналистка». Меня уже ждали. Секретарь провела меня в комнату, где за столом сидели две молодые женщины, гордившиеся своим школьным английским и весьма ограниченными знаниями о внешнем мире. Директора Publicitur с готовностью ответили на мои вопросы о Кубе и жизни в этой стране. Я попросила организовать мне фотосъемку в ряде мест, но инстинктивно поняла, что от них я не получу никакой нужной мне информации. Они сказали, что могут организовать съемку в правительственных зданиях и больницах, но я понимала, что в такой стране, как Куба, это невозможно. Я впервые оказалась в стране, где журналистов сопровождают официальные гиды, а свобода передвижения строго ограничена.

Все работники Publicitur и Международного пресс-центра были готовы показать мне туристические достопримечательности Кубы – пляж Варадеро, «Тропикану», недавно отреставрированный район Старой Гаваны. Но с тем же энтузиазмом они не позволяли мне отклоняться от заранее определенных маршрутов. Я приехала на Кубу в сезон дождей, и снимать на улицах было трудно. Я целыми часами бродила по городу из конца в конец в поисках интересных сюжетов, страдая от жары, влажности и постоянных заигрываний со стороны кубинских мужчин, которых изумляло появление иностранки. В конце концов я сумела наскучить даже своим гидам. Я так много времени тратила на поиски композиции и подходящего света, собираясь снять блестящую американскую машину на фоне разрушающегося здания, что они решили: ходить повсюду со мной нет никакого смысла. В течение нескольких дней в моем доме не было воды для мытья, и вскоре я сама стала чувствовать исходящий от меня запах. Мне казалось, что я вот-вот рухну от жары. Но я продолжала ездить по кубинским городам и деревням в одиночестве с камерой в руках. И вот тут-то я почувствовала себя в своей тарелке. Я оказалась дома.

Когда я вернулась в Нью-Йорк после месяца, проведенного на Кубе, я сразу же начала думать о возвращении на этот остров. Мне не хотелось терять импульса путешествий и открытий. Мне не хотелось вновь погружаться в трясину комфортной жизни. Но прошло целых два года, прежде чем я справилась со всеми своими обязательствами в Нью-Йорке и смогла вернуться на Кубу в 1998 и 1999 годах.

В 1999 году Бебето предложил мне интересную идею. В прошлом году в городе произошло несколько убийств проституток-трансгендеров. Агентству стало известно, что мэр Джулиани решил не тратить государственные средства на расследование преступлений, связанных с этой социальной группой. Репортер АР хотел написать статью о том, что проститутки-трансгендеры вовсе не являются отбросами общества. Это задание стало моим первым серьезным поручением, первой возможностью сделать настоящий фотоочерк.

Сначала мы вместе с репортером отправились в Митпэкинг-Дистрикт, чтобы проложить дорожку в совершенно закрытый мир проституток-трансгендеров. Мы ехали вместе с сотрудниками местной организации, которая по выходным распространяла там презервативы и информацию о болезнях, передаваемых половым путем. Я не выпускала из рук камеры. Когда нам удалось завязать какие-то контакты, я решила действовать самостоятельно и в течение нескольких недель почти каждый четверг, пятницу и субботу по вечерам приезжала в этот район – часто без камеры.

Я пыталась завоевать доверие женщин. Но они относились ко мне весьма скептически, ведь я была единственной белой в племени латинос, чернокожих и азиаток. Наконец одна из женщин по имени Кима, которая работала на пустынных тогда улицах в том месте, где сегодня располагается модный ресторан «Пастис», пригласила меня в свою квартиру в Бронксе.

– Приходи около полуночи. Сможешь побродить с нами, а потом поедем в центр работать.

Я спросила, можно ли мне взять камеру, и она согласилась.