Чтение онлайн

К Киме я пришла с шоколадным печеньем и молоком. Не знаю, о чем я думала, принося печенье с молоком в квартиру, где было полным-полно проституток-трансгендеров, живущих на наркотиках, алкоголе и фастфуде. Но мне не хотелось приходить с пустыми руками, а приносить спиртное показалось неэтичным. (Позже я узнала, что именно так и надо было поступить.) В квартире было много женщин, которые кололись гормонами с черного рынка, пили, танцевали, красились. Они позволили мне фотографировать все, что мне захочется.

Пять месяцев я проводила с Кимой, Лалой, Анжелой и Жози почти все выходные. Когда я стала своей в их кругу, мои фотографии стали более интимными. Со временем я смогла увидеть то, чего не видела раньше: например, крутой парень, который выглядит так, словно вышел из клипа Снуп Дога, нежно расчесывает волосы своей подружки-трансгендера в тусклом свете уличного фонаря, пока она ждет своих утренних клиентов.

Как-то вечером я отправилась на первое за много месяцев свидание с парнем-саксофонистом из кубинского оркестра. Примерно в час ночи он провожал меня домой по Кристофер-стрит к углу с Западной 10-й улицей. Нам не хотелось расставаться, и мы продолжали болтать о пустяках. В конце концов он меня поцеловал.

Через несколько минут я почувствовала, что к нам слишком уж близко подошла группа людей. Я открыла глаза и увидела тени, танцующие у наших ног.

– ЭТО ЖЕ ТА ЖУРНАЛИСТКА!

Это были Кима, и Лала, и Шарисс, и Анжела – вся трангендерная компания. Они кричали, смеялись и подходили к нам с несчастным музыкантом все ближе.

– Ух-у-у-у-у, а ты молодец, девочка!

Музыкант смутился.

– А чем ты зарабатываешь на жизнь? – поинтересовался он.

– Я фотограф.

– А это твои друзья?

– Да, я полагаю.

Тот поцелуй был последним.

Когда в начале 2000 года я получила приглашение отправиться в Индию с другом семьи – профессором бизнес-школы, который вывозил своих студентов за границу для занятий, я подумала, что это хорошая возможность покинуть Нью-Йорк, хотя это никак не было связано с тем, что мне было интересно фотографировать. Я поинтересовалась в АР, можно ли мне поработать в Южной Азии, и они с восторгом приняли мое предложение. В тот момент я не знала, захочу ли там остаться. Но тогда я далеко не загадывала и не собиралась принимать каких-то важных решений. Просто передо мной открылась дверь, и я в нее вошла. Так было с отъездом в Индию. И оказалось, что мне больше не было суждено жить в США.

Первую ночь в Нью-Дели я провела в обществе двух иностранных корреспондентов: Мэрион, репортера из Boston Globe, и ее бойфренда, Джона, штатного фотографа АР. Приехав поздно вечером, я поняла, что они уже привыкли к постоянной череде гостей. Сонный Джон открыл мне дверь, совершенно невозмутимо показал мою комнату и ушел спать дальше. Я лежала и смотрела в потолок. Собственное одиночество неожиданно напугало меня.

Но на следующее утро, когда я пила кофе, любезно оставленный мне на стойке Мэрион, жизнь представилась в новом свете. На этой кухне я увидела перед собой жизнь, о которой всегда мечтала.

– Мы никогда не прекращаем работать, – сказала Мэрион.

Она была стройной, красивой, и у нее не было времени на всякие глупости.

– Мы писали обо всем – от ядерных испытаний в Индии и Пакистане до угона индийского самолета в Кашмир… Мы уже устали.

Лицо ее стало серьезным и сосредоточенным. Я испытывала искреннее восхищение перед этой женщиной – и одновременно тревогу. Мэрион и Джон были почти моими ровесниками, они приехали из Соединенных Штатов и уже освещали важные международные события, напряженно работали и строили свою карьеру. И при этом им удалось вполне комфортно устроиться за рубежом. Я перестала думать, что совершила ошибку, приехав в Индию. Мне стало казаться, что я попусту тратила свою жизнь в Нью-Йорке.

Все то, что делает Индию самым непростым местом на земле, одновременно делает ее и настоящим раем для фотографа. Улицы живут своей насыщенной жизнью. Это своеобразный хаос, в котором можно столкнуться практически со всеми сторонами нашего существования. Колоссальное неравенство между богатейшими и беднейшими слоями населения порождает самые невероятные контрасты. В Индии можно увидеть практически все. Страна представляет собой идеальную лабораторию для фотографа. Утренний и вечерний свет демонстрирует целую радугу сверкающих, насыщенных оттенков: я следовала за женщинами, закутанными в ярко-желтые, бирюзовые и малиновые сари, пока они не исчезали в огромной толпе. Я десять дней провела на реке Ганг в Варанаси, фотографируя индуистов с рассвета и до глубокой ночи. Восемь дней в Калькутте я фотографировала мужчин, моющихся прямо на улице, и детей, играющих в грязи и просящих милостыню. Когда возбуждение достигало пика, я, буквально покидая собственное тело, пряталась за своим видоискателем. Потрясающие сюжеты были повсюду, и мои глаза не могли этого вынести. Но я могла выдержать все что угодно ради отличных кадров. На пленку я потратила все свои деньги.

Я нашла комнату в темной, слегка депрессивной квартире общительного тридцатилетнего мужчины по имени Эд Лейн. Он был начальником отдела в финансовой компании Dow Jones и больше всего любил виски. Агентство помогло мне получить журналистскую аккредитацию и индийскую визу. Эд взял меня в местный клуб иностранных корреспондентов, где журналисты каждую неделю собирались, чтобы посплетничать в кругу таких же экспатов. Мне казалось, что я попала в роман Хемингуэя. Это была теплая, дружеская компания, где можно было познакомиться с новыми людьми, которых потом приглашали уже к себе домой. Когда я их слушала, мир начинал казаться мне совсем небольшим и вполне доступным. Если обладать знаниями и логистическими навыками, можно было попасть в любое самое опасное и труднодостижимое место. Это было частью работы и жизни журналиста.

Когда я не фотографировала, то смотрела фильмы Болливуда на хинди или ходила в бассейн Американского клуба. Этот элитный клуб американского посольства открыла для меня Мэрион. Жизнь в Индии была трудной, но дешевой. Понятия личного пространства здесь не существовало, но достаточно было немного заплатить, и можно было получить настоящую роскошь. Одно задание позволило мне оплатить аренду жилья, второе – горничную.

В Штатах мои друзья по школе и колледжу вступили в «брачный период» – помолвки и свадьбы шли одна за другой, и меня часто приглашали в качестве фотографа. У всех жизнь двигалась вперед, а я, приехав в Индию, охотилась за хорошим светом и деревенскими женщинами. Кочевое существование, полное приключений, мне нравилось, но порой я задумывалась, не суждено ли мне остаться старой девой: вечно одинокой, в романах со случайными мужчинами, увешанной фотоаппаратами.

Все могло быть еще хуже.

За несколько месяцев я вошла в устойчивый рабочий ритм. Вместе с Мэрион я работала на Boston Globe и Houston Chronicle, сняла интересный сюжет для Christian Science Monitor и постоянно отправляла материалы в АР. Я несколько раз писала в отдел фотографий New York Times, предлагая свои услуги в качестве стрингера, но все мои электронные письма оставались без ответа. Я также написала корреспондентам этой газеты в Индии, спрашивая, не могу ли что-нибудь снять для них. Они ответили, что сами делают снимки на заданиях. И все же я не оставляла своих попыток. Я чувствовала, что если мне удастся снять что-то для New York Times – самой влиятельной в сфере международной политики газеты, где работали лучшие журналисты мира, – это станет пиком моей карьеры.

Примерно в середине апреля 2000 года Эд вернулся из командировки в Афганистан. С собой он привез пятнадцать афганских ковров и полезный совет:

– Тебе нужно поехать в Афганистан и снять женщин, живущих при «Талибане».

– Что ты хочешь сказать?

Я вообще ничего не знала об Афганистане – лишь несколько статей из Times, которые прочла еще в Нью-Йорке, занимаясь в фитнес-клубе.

– Ты женщина, тебе интересны женские проблемы, – пояснил Эд. – Несколько журналисток уже делают там свои сюжеты. Тебе нужно поехать.