Чтение онлайн

Вообще говоря, человеческие глаза делают две вещи: саккады и фиксации. Саккады – это резкие движения глаз из одной точки поля зрения в другую. Когда они задерживаются на чем-то, это называется фиксацией. Существуют известные половые различия в этих паттернах, когда люди смотрят на человеческие лица: взрослые женщины, как правило, имеют больше саккад, их взгляд перемещается между разными частями лица и глазами человека, тогда как мужчины, как правило, больше фиксируются вокруг носа. Никто не знает почему. Но возможно, именно поэтому женщины, как известно, лучше мужчин запоминают лица и точнее оценивают, какие эмоции эти лица выражают. Мы также склонны уделять больше внимания области левого глаза, которая является более эмоционально выразительной стороной [118] .

Все это как-то связано с самими глазами и с тем, что мозг – восходящий поток – делает с информацией, поступающей в режиме реального времени, дополнительно направляя глаз или останавливая. Но когда взгляд задерживается, он больше влияет на память постфактум, точно так же, как он производит большее впечатление на наше восприятие в реальном времени. Мы говорим о гайках и болтах реальности. Таким образом, если глаза студентов чаще фиксировались на моей груди, они с большей вероятностью восприняли бы ее как большую по отношению к остальному телу – не потому, что они так хотели изобразить культурно обусловленный мультяшный вариант, обычный для «мужского взгляда» на женское тело в социальных пространствах, но из-за когнитивной механики. Рассмотрим, например, что происходит, когда неподготовленные художники пытаются рисовать человеческие лица: они забывают про лбы.

Поскольку люди склонны фиксироваться на глазах, носе и рте – то есть на местах, где расположены наши отличительные черты (кто этот человек) и где мы передаем большую часть своих социальных сигналов (что этот человек чувствует, каковы могут быть его или ее намерения), – это означает, что наш мозг воспринимает эти черты как более заметные, чем они есть на реальном человеческом лице. Так что неподготовленный художник склонен рисовать лицо неандертальца: с низким, узким лбом, большими глазами, носом и ртом. И по мере того, как художник узнает, что лоб обычно занимает целую треть человеческого лица ниже линии роста волос, и начинает усваивать способы «корректировки» нормальных мозговых интерпретаций поля зрения, лицо на холсте начинает выглядеть более реалистичным.

Со временем студенты стали лучше рисовать не только мою грудь. Они также стали рисовать мне лоб, что обнадеживает, учитывая, что за ним расположена большая часть моей лобной доли, которая является значительной частью того, что делает меня человеком. Честно говоря, я не могу сказать, изменил ли опыт рисования меня их взгляд на женские тела вне занятий. У каждого из нас есть социально специфичные способы существования и взаимодействия, и наборы навыков не всегда аккуратно переносятся из одного сценария в другой. Я не знаю, «нормализует» ли обнаженная натурщица тело или делает его более исключительным. Но я не могу не думать и о глазах студенток в той комнате не потому, что им удавалось немного лучше изобразить мою грудь, а потому, что их глаза – в частности, их сетчатка – могли сильно отличаться от глаз мальчиков.

Влияние мозга на восприятие можно увидеть в том, как культура естественным образом ограничивает девочек – способами, которые трудно даже заметить. Поскольку женщины обычно рождаются с двумя Х– хромосомами, некоторые из них являются тетрахроматами – они видят мир не в трех цветовых измерениях, а в четырех [119] . Подобно птицам, эти женщины могут рассмотреть гораздо более тонкие различия между красными, зелеными и желтыми длинами волн, потенциально имея способность видеть до 100 миллионов различных цветов: на целых 99 миллионов больше, чем средний мужчина [120] . Визуальный мир женщины-тетрахромата должен быть полон мелких, сияющих, безумных деталей: калейдоскоп цветов, мерцающий на каждой волне, отражающей свет, мерцающее трепетание пуха на членистом крыле малиновки.

Мог бы быть.

Вот только наш человеческий мир не предназначен для чего-то большего, чем трихромазия, и, к сожалению, женщины, имеющие генетическую предрасположенность видеть дополнительные цвета, обычно их не видят. Это потому, что не цветовые рецепторы определяют, какие цвета мы воспринимаем. Существует направленный поток информации между глазами, зрительным нервом и зрительными областями мозга. Некоторые из них зацикливаются – например, когда глаз выполняет свои автоматические саккады, мозг направляет его фокусироваться на том, а не на другом, смотреть так, а не иначе. Мозг определяет потребность, а глаз соответственно адаптируется. Если вам нужно увидеть определенный цвет, и особенно если вы имели привычку видеть его всю свою жизнь, вы, вероятно, увидите его, если у вас есть цветовые рецепторы в сетчатке. А если нет? Если нет нужды? Тогда, вероятно, не увидите. Мы правда не знаем почему.

До 12 % всех девочек могут родиться тетрахроматами. У них есть потенциал увидеть мир, который никогда не сможет увидеть ни один мужчина. Увидеть мир, который даже большинство женщин не видят. Но поскольку они растут в среде, которая никогда не вынудит их использовать этот потенциал, они никогда не узнают, что могут. И он просто не будет развиваться. Странные дополнительные колбочки в сетчатке будут бездействовать, или, может быть, зрительный нерв будет их игнорировать. Мы точно не знаем, что с ними происходит. Эти девушки как тайные супергерои. У них глаза как у птиц.

Иллюстрация 13

Хотя мужчины и женщины во многом живут в разных сенсорных мирах, у нас есть общий контекст: поскольку мы фундаментально и глубоко социальные приматы, социальный контекст воспринимаемых нами миров влияет на то, как мы интерпретируем сигналы, поступающие к нам через наш сенсорный массив. Измените контекст, и вы, скорее всего, измените восприятие. Поэтому девушки с птичьими глазами воспринимают мир примерно так же, как и мы, несмотря на свою сверхспособность, а дальтоники живут со своим небольшим недостатком. Женщины обоняют вещи более тонко и точно, чем мужчины, но в основном мы замечаем это только во время овуляции или беременности (или когда мужчина говорит нам, что ничем тут не пахнет). Общий социальный контекст сегодняшней сцены знакомств в значительной степени перевешивает любую пользу, которую женщины могли извлечь из своей внутренней реакции на мужские запахи в глубоком прошлом. И до тех пор, пока мы помним, что женщины часто могут слышать то, чего не могут мужчины, мы будем лучше проектировать слуховую среду, более инклюзивную для любого уха.

Солдаты клонились к горе. Легкие горели. Мышцы горели. Глаза. Все горело, кроме пальцев на руках и ногах, посиневших от холода, пока они поднимались на высоту. Кровь отходила от конечностей и скапливалась в туловище в последней отчаянной попытке спасти жизненно важные органы. Команда двигалась день и ночь вверх по склону, едва останавливаясь, чтобы поспать, поесть, поговорить. Это было больше, чем тело могло вынести. Но в том-то и дело, что война не останавливается, чтобы спросить, как ты себя чувствуешь.

Капитан Грист остановилась и разорвала коричневый пакет, содержащий скудный паек – то, что считалось едой, – впервые за тридцать часов. Сапоги промокли в горах. Мозг тоже каким-то образом промок – вот что чувствуешь после того, как тело сделало больше, чем может, а впереди еще многое. Солдаты говорят: «Прими отстой».

Выживание становится вопросом мелочей, глупых мелочей, которые делаешь, чтобы заставить мышцы двигаться. Вскрыть пакет. Сменить носки на сухие. Этому солдаты научились в окопах Первой мировой войны. Раны заживут, но если потерять ноги – тебе конец.