Чтение онлайн

Давно и нетерпеливо ожидаемый Мессия пришел, но Иерусалим не разумел времене посещения своего (Лк. 19, 44). Чудные события, сопровождавшие Рождество Христово, если только весть о них проникла сюда, были забыты; не достиг сюда слух и о недавнем явлении Христа на Иордане и крещении Его. Проповедь Иоанна продолжала раздаваться в пустыне; он уже указал Мессию, но только еще немногие, чистые и простые души уверовали в пришедшего Христа.

По вступлении в Свое служение Христу Спасителю подобало явить Себя как Мессию преимущественнее перед всеми другими городами, в том городе, с которым связаны были воспоминания о древних великих царях и пророках, и в том святилище, которое служило средоточием всего тогдашнего иудейства. Иерусалим ожидал своего Царя Мессию, который восстановил бы прежнюю славу его и дал ему еще большие права, сделав его столицею мира. Явление Иисуса Христа в смиренном образе, без внешнего блеска и величия, должно было показать иудеям неосновательность их чаяний. Временем пришествия Своего в Иерусалим Господь избрал праздник пасхи. В великие праздники, между которыми пасха была главнейшим, иудеи, по заповеди Моисея (Исх. 23, 14, 17; Втор. 16, 16), во множестве стекались в священный свой город не только из городов и весей Палестины, но из отдаленнейших стран Азии, Африки и Европы, чтобы здесь – в храме – поклониться Богу отцов своих и принести Ему жертву. Такое многолюдное собрание пришельцев со всей, известной тогда, вселенной могло благоприятствовать распространению Евангелия даже за пределами обетованной земли.

Великолепны были здания столицы иудейской, но над всем городом возвышался храм, главное украшение его. Второй храм, построенный Зоровавелем на месте первого Соломонова (1 Езд. 5, 2; 6, 15), был перестроен и богато украшен Иродом, желавшим как этою, так и другими постройками увековечить свое имя, запятнанное многими злодеяниями. Он был расположен на трех понижавшихся уступами четверосторонних площадях (террасах): самая высшая площадь на вершине Мории была занята храмом; вторая, несколько ниже первой, заключала двор израильтян, и еще ниже – третья – называлась двором язычников. Двор язычников, так названный потому, что дозволялось входить в него и язычникам, был окружен каменною стеною; такою же стеною он отделялся и от двора израильтян. Внутри, вдоль стен, были устроены крытые ходы (портики) и, по описанию иудейского историка Иосифа Флавия, особенно величествен был портик, воздвигнутый на южной стороне: его украшали четыре ряда высоких колонн, числом до 162; на этих колоннах был утвержден потолок из кедрового дерева, приводивший в удивление искусною резьбою. Под крышею портиков были устроены места для продажи жертвенных принадлежностей; здесь же располагались и меновщики денег, потому что каждый совершеннолетний израильтянин обязан был внести подать на храм (полсикля – Исх. 30, 13; 2 Пар. 24, 6) именно еврейской, а не какою-либо иностранной монетой. Во дворе израильтян было особое отделение для женщин, а самый храм окружен был балюстрадою, за которую могли проходить только священники, совершавшие богослужение.

Храм высоко выдавался над всеми окружавшими его постройками и, блистая своими белокаменными стенами и богатейшею позолотою, далеко виднелся путнику, приближавшемуся к Иерусалиму. Но, несмотря на все это великолепие, во Святая Святых, – там, где в храме Соломоновом, по подобию скинии Моисеевой (Исх. 26, 34), стоял Ковчег Завета (3 Цар. 8, 6), являвший присутствие Божие, во втором храме ничего не было.

Храм, лишенный главнейшей своей святыни – ковчега, внушительно возвещал, что он исполнил свое назначение и уже готовился уступить место самой истине. Но еще пророчество Даниила не совершилось, жертва и приношение не прекратились (Дан. 9, 27), а посему и храм удерживал свое значение и, много говоря о Христе в своих учреждениях и прообразах, не оставался для Него чуждым. До известного времени, которое еще не настало, это был храм Бога истинного, служивший для душ простых источником чистых и святых ощущений. Коренная мысль о храме как доме молитвы, как святилище таинств, как хранилище благодати делала священным и ветхозаветный храм, независимо от придаточных особенностей его, – приспособления к прообразованиям, кровавым жертвам и закону обрядов, – что все уже с пришествием Христовым достигло своего предела и подлежало упразднению.

Что же предстало взору Сердцеведца при вступлении в храм? Иисус Христос, войдя в первую ограду храма, увидел такое поразительное зрелище, которое ясно свидетельствовало об упадке веры среди избранного народа: алчность, корыстолюбие и обман вторглись в самое преддверие святилища и приютились под кровом его. Вместо того, чтобы расположиться в долинах, окружавших гору храма с восточной, южной и западной сторон, торжни-ки, с дозволения священников и старейшин храма, получивших наемную плату, заняли все пространство нижней террасы и наполнили предметами торговли величественные портики, украшавшие ее. Здесь двигались толпы народа, во множестве стекавшегося к храму в праздник пасхи; здесь же стояли длинные ряды крупного и мелкого скота на показ желавшим купить животное для жертвы, а также клетки с жертвенными птицами и столы, на которых разложены были монеты для промена; там и сям совершались торговые сделки, при которых близость храма ни мало не стесняла совести продавцов, – и над всем этим носился в воздухе говор многих тысяч голосов, мычанье волов, блеянье овец, звон монеты, стук весов. Это суетливое движение не соответствовало благоговейной тишине, приличной храму; эти хлопоты о наибольшей выгоде, даже с обманом ближнего, противны были святости места; наконец, шум толпы и крики животных заглушали священные песнопения и чтения, происходившие в храме.

Воспылав справедливым негодованием на оскорбление святыни, Господь восхотел защитить достоинство храма, без сомнения, «не для того, чтобы поддержать храм, которого скорое падение Сам Он предсказал, но для того, чтобы сохранить и в христианстве мысль о святости храма Божия и о должном к нему благоговении» (свт. Филарет Московский). Взяв бич, Он изгнал из священного места всех бесчинников, а также овец и волов, а у меновщиков рассыпал деньги и опрокинул столы. Между жертвенными животными голуби были жертвою бедных, не имевших достатка приобрести более ценное приношение, а посему милосердый Господь, как бы смягчая гнев Свой при виде бедности, указав на клетки с голубями, сказал: воз-мите сия отсюду и не творите дому Отца Моего дому купленаго. Ученики, окружавшие Иисуса Христа, увидали в этом исполнение древнего пророчества: ревность дому Твоего снеде Мя (Пс. 68, 10). Эта ревность так ясно выражалась во всем внешнем виде Господа, что никто из низких и своекорыстных людей, приютившихся под кровом храма, не посмел Ему противиться. В скудном остатке затуманенной грехом совести они как-то невольно почувствовали, что этот Ревнитель славы Божией прав и требование Его свято. Все пространство двора вскоре очистилось, и священная тишина сменила прежние нестройные крики.

Когда первое впечатление необыкновенного действия прошло, иудеи приступили к Иисусу Христу с вопросом: кое знамение являеши нам, яко сия твориши? Моисей, Илия и другие посланники Божий, возвещая волю Божию, подтверждали свое посланничество чудесами: иудеи теперь требовали и от Господа какого-либо чудесного знамения в доказательство того, что Он имеет право распоряжаться в храме, как пророк, и даже еще более – как Сын Божий. «О, крайнее безумие! – восклицает святитель Иоанн Златоуст. – Им нужно знамение, чтобы отстать от худых дел и освободить дом Божий от такого уничижения! А возыметь столь великую ревность о Доме Божием разве не есть величайшее знамение добродетели?» Не расточая чудес перед родом неверующим и лукавым, Иисус Христос указал иудеям на величайшее чудо, свидетельствующее о Нем как о Мессии – чудо воскресения из мертвых: разорите церковь сию, и треми денми воздвигну ю. Об этом же чуде всемогущества Своего Он говорит им и после, хотя под другим образом (Мф. 12, 38–39). Всеведущий знал, что злые и завистливые враги Его беззакониями своими не только доведут храм до конечного разорения, но поднимут руки и на Того, Кто больше храма, а посему в Своих словах, которые были, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «некоторым пророчеством», предрек Свою смерть и славное воскресение, и при этом назвал Тело Свое Церковию «для того, чтобы показать, что в Нем обитает Бог». Евангелист повествует, что по воскресении Его из мертвых ученики вспомнили, что Он говорил; но иудеи, не поняв слов Господа и истолковав по-своему, впоследствии обратили их в обвинение Ему (Мф. 26, 61; Мк. 14, 58) и в укоризну (Мф. 27, 40). Четыредесятъ и шестиюлет создана быстъ церковь сия, – возразили они, – и Ты ли треми денми воздвигнеши ю? Они отнесли слова Господа к храму в собственном смысле и сделали Ему вопрос, на который не получили ответа, потому что, говорит святитель Иоанн Златоуст, «они не приняли бы слов Его, ибо, если даже ученики Его не были тогда способны разуметь сказанное, то тем более – народ». Перестройка храма и внутренних портиков, начатая Иродом в 18-й год его правления, была окончена в 8,5 лет, но перестройка внешних портиков продолжалась и по смерти этого царя и была завершена не ранее, как при Ироде Агриппе, в 64 г. по Рождестве Христовом (Иосиф Флавий). Насчитывая сорок шесть лет строения храма, иудеи разумели, без сомнения, еще продолжавшуюся перестройку внешних отделений его.

Пребывание Господа Иисуса Христа в Иерусалиме во время праздника пасхи ознаменовалось несколькими благотворными и разительными чудесами, так что многие начали веровать, что Он есть ожидаемый Мессия. Но потому ли, что вера их соединялась с мечтами о земном благополучии и о мнимых правах чад Авраама, или же потому, что «гораздо вернее были те ученики, которые не знамениями только были привлекаемы ко Христу, но и учением Его», – Господь не вверял Себя им и не приближал их к Себе. Как всеведущий, Сам зная, что в человеке, Он «не обращал внимания на одни слова, ибо проникал в самые сердца и входил в мысли; ясно видя только временную их горячность, Он не доверял им, как уже решительным ученикам, не проповедовал им всего учения, как бы уже сделавшимся твердыми в вере» (свт. Иоанн Златоуст).

К числу уверовавших в Иисуса Христа принадлежал один из начальников иудейских – фарисей Никодим. Но вера его, вначале не простиравшаяся далее представления о Христе как премудром Учителе, просвещенном свыше, нуждалась в прояснении и дополнении. Чудеса, совершенные Господом, свидетельствовали, что в Нем действует сила Божественная, – это было ясно; но признавать ли Его за Мессию – этого Никодим не мог решить сам собою и положил обратиться для разрешения своих недоумений к Самому Иисусу Христу. Проповедь Иоанна Предтечи возбудила таившееся в сердцах народа ожидание Мессии: ученый фарисей, без сомнения, наряду с другими, и особенно соучастниками секты, ожидал скорого, видимого явления Мессии в блеске земного могущества и желал услышать от Иисуса Христа нечто более определенное о лице Мессии.

Никодим пришел к Иисусу ночью, потому что хотел скрыть свое посещение от посторонних взоров во мраке ночи, чтобы не подать повода к неблагоприятным толкам и подозрению со стороны своих завистливых товарищей, или же потому, что в ночное время, наедине, рассчитывал беспрепятственнее беседовать с Господом и полнее слышать учение Его. Но если это был страхпред фарисеями, удерживавший и впоследствии многих от явного обнаружения веры во Христа (Ин. 12, 42–43), то все же Ни-кодим, по замечанию святителя Иоанна Златоуста, «еще подверженный иудейским слабостям», был достоин снисхождения: «человеколюбец Бог и при этом не отверг его, не укорил и не лишил Своего учения, а с великою кротостью беседует с ним и открывает ему весьма высокие предметы веры, хотя и гадательно». Первые слова, обращенные Никоди-мом к Иисусу Христу, показали, что он «еще долу вращается, еще человеческое понятие имеет о Христе и говорит о Нем, как о Пророке, не предполагая в Нем ничего особенного по знамениям». Равви! вем, яко от Бога пришел вси Учитель, никтоже бо может знамений сих творити, яже Ты твориши, аще не будет Бог с ним. Здесь нет истинной веры во Христа как Сына Божия, а только признание Его человеком необычайным, Учителем, посланным от Бога, и это признание разделяли с Никодимом в то время многие. В ответе Своем Господь показал, что Никодим «еще не достиг и преддверия истинного ведения, не стоит даже и пред вратами его, но блуждает где-то вне царствия – и он сам, и всякий, кто стал бы говорить таким образом, – что еще не проник в истинное ведение тот, кто имеет такое понятие о Единородном» (свт. Иоанн Златоуст). Вместе с тем, ответ Свой Иисус Христос направил и против мечтательных представлений ученого фарисея о земном царстве Мессии, а также и против горделивого чаяния его – занять место в этом царстве единственно в силу плотского происхождения от Авраама. Учитель Израилев, занятый буквою писания и строгим исполнением внешних предписаний закона и отеческих преданий, должен был выслушать от Небесного Учителя, что для участия в духовном Царстве Мессии требуется нечто другое – решительный переворот в душе, новое рождение свыше: аминь, аминь глаголю тебе, аще кто не родится свыше, не может видети Царствия Божия. С постепенностью, вполне сообразной с мерою приемлемости собеседника, Иисус Христос открывает ему тайны Своего Царства, «незаметным образом возводя его к высшему разумению» (свт. Иоанн Златоуст). Хотя понятие о возрождении не было совершенно чуждым Никодиму, потому что у иудеев оно было прилагаемо к прозелитам из язычников, принимавшим обрезание, а иногда обозначало перемену образа мыслей и поведения, но ему трудно было понять слова Иисуса Христа о новом рождении свыше – без видимого знака, каким служило для язычников обрезание, и о возрождении людей, мнимо праведных, какими считали себя фарисеи. Никодим, по выражению святителя Иоанна Златоуста, «понял, что сказанное относится и к нему; оттого смущается, колеблется, приходит в затруднение, – слыша нечто вышечеловеческое, чего еще никто никогда не слыхал, он, с одной стороны, возвышается до высоты предлагаемого учения, с другой окружается мраком и не знает, на чем остановиться, – потому и продолжает представлять это, как дело невозможное, дабы вызвать Иисуса Христа к яснейшему изложению учения: како может человек родитися стар сый? еда может второе внити во утробу матере своея и родитися?»

Человек необлагод атствованный мертв грехами (Еф. 2, 1, 5), мертв для Бога и добрых дел; переход из этого мертвенного состояния к жизни духовной есть на языке Священного Писания Нового Завета то же, что рождение или воссоздание – приведение из небытия в бытие (2 Кор. 5, 17). Святой Дух, Своей вседетельной силою, при посредстве воды в Таинстве Крещения возрождает и обновляет падшего человека, преобразует и воссозидает природу его, омраченную грехом (Тит. 3, 5); посему крещенные и называются у святых писателей Нового Завета возрожденными (1 Пет. 1, 23) и даже прямо новорожденными младенцами (2, 2) призванными к новой благодатной жизни (Иак. 1, 18; Кол. 3, 10). Но почему это духовное возрождение необходимо для всех потомков Адама, Иисус Христос объяснил следующим образом: рожденное от плоти плоть есть, и рожденное от Духа дух есть. Плотию в Священном Писании называется не только тело человека, но и греховная чувственность человека необлаго-датствованного (Рим. 6, 6; Еф. 2, 3) со всеми проявлениями ее (Гал. 5, 19–21), и вообще весь человек, живущий и действующий вне благодати Божией (Рим. 7, 5; 8, 1, 4, 8–9; 2 Кор. 10, 2). В этом состоянии были все потомки падших прародителей после того, как единем человеком грех в мир вниде и грехом смерть, и тако смерть во вся человеки вниде, в немже вси согрешиша (Рим. 5, 12). Первородный грех тяготел над человеческим родом, передаваясь по естественному преемству плотского происхождения, так что рожденное от плоти и само необходимо было плотию. Но для участия в Царстве Христовом плотский человек должен переродиться и в Таинстве Крещения очиститься как от первородного греха, так и от грехов произвольных. Это и есть рождение от Духа, которое воссозидает человека духовного. И как плоть желает противного духу, а дух противного плоти (Гал. 5, 17; Рим. 8, 5–6), так рождение плоти и рождение Духа различны и даже противоположны между собою (Рим. 8, 7–8).