Чтение онлайн

Волюнтаризм советского строя не был каким-то искажением диалектико-материалистических подходов к управлению, как были представлены кошмарные преступления так называемого культа личности И.В. Сталина или насаждение Н.С. Хрущёвым посевов кукурузы от засушливых зон и до районов вечной мерзлоты. Волюнтаризм был способом существования советской системы, основой функционирования её мобилизационной структуры. До сих пор на постсоветском пространстве в странах СНГ воля президентов остаётся законом жизни общества, а воля властных структур под предлогом наведения порядка сковывает возможности предпринимательства, придаёт уродливые формы развитию экономики.

Диаметральной противоположностью волюнтаризму выступает фатализм (от лат. «фатум» – судьба, «фаталис» – роковой, неотвратимый) – философское воззрение о предопределённости, неизбежности перехода тех или иных возможностей в действительность. Однако, как часто бывает, крайности сходятся, волюнтаризм часто перерастает в фатализм, а фатализм – в волюнтаризм, волюнтаризм рассматривает волю как средство неотвратимой реализации определённой возможности в действительность, а фатализм, обосновывая предопределённость той или иной действительности, прибегает к объяснению её волей божественного Провидения или представителей тех или иных общественных сил. Фатализм представляет собой не что иное, как абсолютизированный детерминизм и в этом он противоположен волюнтаризму, склонному к индетерминизму, рассматривающему волю как фактор, способный нарушать детерминированный ход событий, закономерное превращение возможностей в действительность.

Фатализм не сложился в виде единого логически обоснованного учения, однако его признаки имеются и у древних пифагорейцев, атомистов и стоиков, и у многих христианских теологов в виде Провидения, божественного Предопределения, и у Лейбница в теории «предустановленной гармонии», и в лапласовском детерминизме, рассматривавшем Вселенную как раз навсегда заведенные механические часы, и в исторической теории Льва Толстого, воплощённой в романе «Война и мир», и во многих других философских и художественных произведениях.

В гениальной оперной эпопее Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунгов» волюнтаризм сочетается с фатализмом, заимствованная у Шопенгауэра идея правящей миром слепой воли предопределяет неизбежность трагической гибели богов. В фатализме имеется и рациональное зерно, связанное с пониманием значительного превосходства одних возможностей над другими и неотвратимости их воплощения в действительность. Это понимание заключается, например, в глубоком изречении древнеримского философа стоика Люция Сенеки: «Желающего судьба ведёт, а нежелающего – тащит». Это означает, что когда воля человека и тенденции действительности совпадают, возможности человека расширяются, а шансы на их воплощение в действительность возрастают. Когда же они расходятся, исторические обстоятельства принуждают человека жить в соответствии с ними, и он не может осуществить своих возможностей. Это изречение, высказанное в письме к Луцилию, проникнуто пессимизмом. Но фаталистический пессимизм несостоятелен: обстоятельства изменяются, и люди способны влиять на них, осуществляя в конечном счёте свои возможности, используя вновь проявившиеся тенденции.

Создатели и последователи материалистической диалектики резко и достаточно справедливо критиковали фатализм, как и волюнтаризм. Вместе с тем антиэволюционная составляющая диалектики часто приводила к фаталистическим выводам, как и к выводам волюнтаристским. К числу таких выводов относится положение о неизбежности краха капитализма и победы коммунизма во всемирном масштабе. Крах коммунизма во всемирном масштабе был действительно предопределён, но не некоей мистической судьбой или волей Провидения, а самим устройством этой социальной системы, её теоретической и практической несостоятельностью и неконкурентоспособностью, её принудительным, насильственным характером, ложью, ложностью и софистичностью её идеологии, тем дефицитом возможностей, которые она создала для каждого человека и общества с целом.

Особую важность для современного научно-эволюционного мировоззрения представляют философские категории необходимости и случайности. Если во времена лапласовского детерминизма и соответствующей ему картины мира естествознание склонялось к абсолютному детерминизму, т. е. к механистическому фатализму с почти полным исключением роли случайности и признанием необходимости как правила, а случайности – лишь как исключения в движении материи, то в XX веке по мере проникновения естественнонаучных исследований за пределы естественного человеческого способа восприятия и представления явлений восторжествовала противоположная крайность – абсолютизация случайности, или так называемый окказионализм (от французского «окказион» – случай). Об устарелости детерминизма и случайностном характере современного естествознания постоянно заявляли сотни известных естествоиспытателей и философов Запада в XX веке, в том числе такие корифеи науки, как Н. Винер и И. Пригожин. Кажется, что окказионализм в современном естествознании получает прочное научное обоснование.

Однако это совсем не так. Во-первых, нельзя забывать, что окказионалистские выводы также представляют собой философско-мировоззренческие положение, хотя они и исходят из уст представителей конкретной науки. И оценивать их также необходимо с философских позиций. Во-вторых, как позитивистское, так и диалектическое отрицание любой метафизики, т. е. метанауки, способной в своих мировоззренческих выводах идти дальше выводов конкретных наук путём обобщения всего конкретно-научного знания в целом, несостоятельно. Это отрицание справедливо лишь для старой классической метафизики, которая, тем не менее, немало сделала для развития науки своего времени, а сейчас безнадёжно устарела. В-третьих, окказионалистские выводы не следуют из всей системы современного естествознания, всё более впитывающего эволюционистскую проблематику. Они вытекают из применения определённой методологии естествознания, и распространять их на всю материальную действительность, неправомерно. Соответственно, в-четвёртых, современный окказионализм так же несостоятелен, представляет собой такую же крайность, как и прежний механистический детерминизм.

Тем не менее современный философско-естествоиспытательский окказионализм представляет значительную проблему для развития современного естествознания и философско-мировоззренческого знания, для эволюционистски ориентированного преобразования современной науки в целом, поскольку возникает устойчивая видимость, будто полностью случайная природа материальной действительности доказана наукой, и никакой эволюции как закономерного хода преобразования природы, не существует, а всякая эволюция совершается случайным образом, вне всякой необходимости.

Подобный культ случайности чётко подмечен современным креационизмом, сторонники которого постоянно упрекают научное мировоззрение в том, что в нём случайность подменила Бога, что оно, соответственно, хуже объясняет закономерность бытия, чем признание Бога в качестве творческой силы, которая мобилизует материю на развитие и обеспечивает торжество необходимости над скопищем случайностей. Утверждается, что случайности только и доступны этой бездуховной, материалистически мыслящей, утилитарно ориентированной науке. Соответственно, Библия и религиозно направленное вдохновение обеспечивают более глубокое постижение бытия, чем эта погрязшая в случайностях наука и плетущееся за ней материалистическое, бездуховное мировоззрение. И креационизм совершенно прав по отношению к окказионализму, но он проявляет полную несостоятельность и неконкурентоспобность в состязании с последовательным научно обоснованным эволюционизмом.

В самом деле, какую естественную науку ни возьми, вероятностные методы и случайностные закономерности, дающие видимость отсутствия необходимости, заняли господствующие позиции не только в описании явлений, но и в объяснении их сущности. Так, в физике микромира многие интерпретации движения квантовых объектов, по существу, изображают их в качестве своеобразных макротел, нарушающих динамические законы своим абсолютно случайным поведением. Отсюда и проистекает недоразумение геоцентрического мышления, не замечающего проявления необходимости в вероятностных закономерностях, которая заключается в том, что разъятая на микроуровне макроскопическая определённость восстанавливается наслоением друг на друга очень больших количеств случайно взаимодействующих микрочастиц, образующих в итоге атомы, молекулы и все макроскопические тела. Случайный характер поведения и единичных взаимодействий микрочастиц, наличие у них бестраекторного движения связаны, таким образом, с тем, что они вообще не имеют макроскопических тел, что они детерминируются, обретают определённость лишь в момент взаимодействия, и в этом заключается присущая им необходимость.

В классической термодинамике тепловые процессы характеризуются как случайное хаотическое движение молекул. Согласно второму началу термодинамики, в термоизолированных системах более высокая вероятность хаотического движения молекул перед упорядоченным по мере нарастания энтропии необходимо приводит к полной утрате определённости и подавлению необходимости случайностью. Термодинамика открытых систем, созданная И. Пригожиным и ставшая одной из основ синергетики, проследила альтернативный классической термодинамике ход термодинамических процессов – от хаоса к порядку, от неопределённости к необходимости, что позволило внести наиболее существенный на данный момент вклад в насыщение эволюционным содержанием современной физики и других дисциплин. Вместе с тем эволюционизм неравновесной термодинамики и синергетики базируется на случайностной самоорганизации хаоса, происходящей на основе случайных же флуктуаций.