Чтение онлайн

В конце книги автор доносит до читателей осевую мысль своего исследования, которая полностью расходится с представлениями об эволюции геноцентрическо-мутационистского неодарвинизма:

«Мы рассматриваем индивидуальную приспособляемость как существенное условие, при котором только и могут сказаться все преимущества высокой активности организма в борьбе за существование. В процессе эволюции меняется и совершенство приспособляемости организмов» (Там же, с. 389).

Предвидя неизбежные при таком подходе обвинения в ламаркизме, которые для полностью доминировавших в то время в теории эволюции сторонников геноцентрической теории отбора означали полную дискредитацию подвергнутых этим обвинениям ученых, Шмальгаузен оправдывается:

«Теория стабилизирующего отбора не является ламаркистской. Она полностью входит в наши современные представления о дарвинизме. Однако она учитывает и нечто новое – создание устойчивого наследственного аппарата как основы для механизма индивидуального развития и для его прогрессивной автономизации» (Там же, с. 410).

Но как ни старался Шмальгаузен подогнать свои представления об эволюции под «современные представления о дарвинизме» вплоть до противоречий самому себе, главные результаты его научного творчества, безусловно развивавшие рациональные моменты ламаркистских исследований, но придавшие им дарвинистское содержание, не вписывались в геноцентрические представления и вскоре были забыты. Настало время вспомнить о них.

29.6 Эволюционная морфология против лысенковщины. Критика ламаркизма, неодарвинизма, мутационизма и ранней генетики

Обладая огромным авторитетом среди биологов, И Шмальгаузен сделался одним из лидеров сопротивления лысенковщине. Критика им «мичуринской» биологии, то есть идеологического и псевдонаучного содержания писаний Лысенко и его приспешников, представляет собой не только образец публицистического, полемического творчества своей эпохи, но и пример защиты и развития новых научных идей путем дискредитации псевдонауки. Это особенно важно и в высшей степени актуально для нашего времени, когда псевдонаука и так называемый «научный» креационизм в потребительском массовом сознании через СМИ активно теснят науку, не получая от нее достаточного отпора.

В 1948 г. большим тиражом был издан учебник И.Шмальгаузена «Проблемы дарвинизма», вобравший в себя содержание всех теоретических наработок ученого в последовательном, системном и предельно ясном изложении. Этот учебник очень быстро и широко распространился в студенческой среде, среди научных работников и преподавателей вузов, став одной из основ биологического образования в СССР. В задавленном агрессивной идеологией обществе учебник предлагал своего рода параллельную идеологию биологического знания, основанную на дарвинизме как истинно научном мировоззрении и связанную со всеми научными открытиями своего времени.

И хотя власть в сталинистской империи поддерживала и поощряла изучение дарвинизма как подтверждения научности и правоты диаматовских взглядов на природу, терпеть сосуществование какой-то параллельной и высококонкурентной научной идеологии, не подверженной руководству и исправлению, она не могла. Власть полностью монополизировала право на идеологию, она сама должна была решать, что истинно и что ложно в науке, а истинным должно было быть признано то, что в данный момент соответствовало воле высшего руководства, казалось ему более соответствующим господствующей идеологии.

Именно поэтому власть поддержала фанатичного и невежественного академика Трофима Лысенко и выдала ему мандат на истину. В «творческом дарвинизме» Лысенко были перемешаны элементы дарвинистской фразеологии, вульгаризованного ламаркизма, диаматовской догматики и ненаучной фантастики, обещавшей сотворение таких же «чудес» в покорении природы и практике сельскохозяйственного производства, каких сталинская индустриализация достигла в покорении человека и практике военно-промышленного производства.

Учитывая значение и распространение учебника Шмальгаузена «проблемы дарвинизма», Лысенко не мог проигнорировать ту критику, которая прозвучала со страниц этой книги в его адрес и в адрес его «соратников». Эту критику Шмальгаузен имел неосторожность допустить всего лишь в одном абзаце. Несмотря на краткость этой критики, Лысенко сразу увидел в академике Шмальгаузене своего главного врага, каким ранее долгие годы был академик Николай Вавилов.

«Дискуссия, развернувшаяся в последние десятилетия вокруг вопросов генетики, – писал Шмальгаузен в этом абзаце, – имела своим предметом главным образом воззрения начального периода её развития. Т.Д.Лысенко и его приверженцы не заметили глубокого перелома, наступившего в генетике уже в двадцатых годах текущего столетия и не увидели возрождения подлинного дарвинизма в популяционной генетике. Вся их «критика» показала лишь незнание современного положения биологической науки в целом. С другой стороны, их фактические «достижения» и попытки возродить ламаркизм основываются на полном пренебрежении к требованиям организации современного эксперимента – чистоты материала, надлежащего контроля и математической оценки надежности результатов» (Шмальгаузен И.И. Проблемы дарвинизма – Л.: Наука, 1969 – 493с., с. 164).

Только один абзац. И все огромное здание лысенковского «творческого дарвинизма», построенное из бумаги и скрепленное идеологическими установками, рушилось прямо на глазах. Становилось ясно, что лысенковщина – никакой не дарвинизм, а именно его антипод – невежественно воспринятый и вульгарно воспроизведенный ламаркизм. Была отмечена отсталость лысенковщины от уровня, достигнутого мировой наукой, опору предпринятой ею антигенетической кампании на уже преодоленные генетикой представления о наследственности.

В этом, нужно сказать, Шмальгаузен уже мыслил вопреки линии партии, которая в этот период потребовала считать советскую науку самой передовой в мире, поскольку эта наука руководствуется единственно верным учением и самой передовой в мире идеологией.

Шмальгаузен указал на незнание лысенковцами биологической науки в целом. Но это бы ещё ничего. Партия не требовала от ученых энциклопедических знаний, наоборот, она всячески поощряла самоучек «из народа», каким был академик Лысенко. Главное, чтобы они «давали стране угля», то есть приносили практические результаты. А с этим у Лысенко и его команды дела обстояли очень плохо. Народный академик наобещал товарищу Сталину множество невероятных достижений для научного обеспечения преимуществ колхозного строя. Но эти достижения были такой же туфтой, как и эти преимущества. Чтобы избежать мгновенного развенчания и репрессирования, Лысенко пошел на самые различные фальсификации.

Неспециалисты из надзорных органов видели на опытных площадях, курируемых командой Лысенко, настоящие чудеса природы. Тучные растения, раскормленные животные, казалось, вот-вот заполнят колхозные поля и фермы, дадут богатые урожаи и неограниченные привесы, обеспечив тем самым долгожданные успехи колхозного строя и позволив, наконец, досыта накормить изголодавшийся за годы Советской власти народ. Но шли годы, и чудеса лысенковской науки почему-то не попадали ни на поля, ни на фермы, а вместо просроченных уже обещаний раздавались новые обещания, ещё более заманчивые, чем прежние.

Мешали, конечно же, враги – все эти биологи с известными за границей именами, которые, восприняв чуждые социалистическому строю идеалистические представления продажных девок империализма – генетики и кибернетики, усвоили преклонение перед Западом и стали вставлять палки в колёса самой передовой в мире лысенковской агробиологии. Нужно было вначале разгромить идейно и политически этих врагов передового учения, чтобы идти по правильному пути, намеченному товарищем Лысенко, семимильными шагами.