Чтение онлайн

Этой цели и была посвящена сессия ВАСХНИЛ 1948 года, ставшая известной во всем цивилизованном мире как тотальный разгром лучших достижений биологических и сельскохозяйственных наук в масштабах одной шестой части обитаемой суши земного шара. Шмальгаузен же перед самой грандиозной битвой за торжество лысенковских идей, будучи авторитетнейшим специалистом в области фундаментальной биологии, ударил лысенковщину в самое уязвимое место. Он разъяснил всем желающим заглянуть в учебник, что «достижения» лысенковской агробиологии базируются не на реальных результатах, а на методологически неверном и нечестном проведении экспериментов.

В «Проблемах дарвинизма» Шмальгаузен дал развернутую критику представлений об эволюции ламаркизма, неодарвинизма, мутационизма и ранней генетики. Критику ламаркизма он начинает с оценки неоламаркистских экспериментов. «Большим числом экспериментов, – пишет он, – направленных на доказательство наследования «приобретенных признаков», то есть результатов физиологических реакций организма, мы обязаны П. Каммереру. Интереснейшие полевые наблюдения над активным приспособлением морских животных при переходе к полуназемной жизни принадлежат Дж. Гармсу» (Там же, с. 145).

Понятно, почему тон Шмальгаузена по отношению к ламаркистам – совсем иной, чем по отношению к лысенковцам. Он употребляет обороты «мы обязаны», «интереснейшие наблюдения» и т. д. В ламаркистах он видит ученых, а не псевдоученых, высоко ценит их вклад в изучение активности живых организмов как одного из направляющих факторов эволюции. Он понимает, что отрицательный результат в науке – тоже важный и полезный результат, и несмотря на неправоту ламаркистов в теоретических обобщениях, они очень много сделали для науки в своих неустанных поисках.

Особо Шмальгаузен рассматривает представления об эволюции одного из крупнейших анатомов и этологов XX века, видного теоретика неоламаркизма Ф. Вайденрайха (в транскрипции – Шмальгаузена-Вейденрейха). «Его взгляды, – отмечает Шмальгаузен, – отличаются от воззрений Спенсера и других механоламаркистов лишь более современной терминологией. Первоначальная реакция организма на изменение факторов внешней среды состоит в изменении фенотипа, то есть в модификации. При повторении определенной модификации в ряду поколений она переходит в длительную модификацию, которая со временем все более прочно фиксируется в генотипе» (Там же, с. 145).

Шмальгаузен с высоты достижений эволюционной морфологии отчетлива видит, насколько такой взгляд на эволюцию упрощен и примитивен. Он озабочен также тем, чтобы его собственные взгляды не спутали с подобным представлением о происхождении морфологических изменений, поскольку многие читатели его книг, поверхностно воспринявшие его идеи, не увидели в них ничего кроме несколько усложненного обоснования ламарковского принципа унаследования приобретенных признаков.

В самом деле, велика ли разница между наследственным закреплением модификаций, отстаиваемым Вайденрайхом, и наследственной их стабилизацией на основе стабилизирующего отбора и замены внешних факторов развития внутренними? Ну пусть там вмешивается ещё и отбор или ещё что-то, но ведь наследственное усвоение модификаций все равно происходит, а значит, Ламарк был прав, а вместе с ним – другие ламаркисты, в том числе и Вайденрайх.

И не сам ли Шмальгаузен постоянно размышлял, как и Дарвин, об употреблении – неупотреблении, тренировке – нетренировке органов, видя в них, в отличие от неодарвинистов, существенный фактор эволюции? Так чем же вы сами, уважаемый Иван Иванович, отличаетесь от ламаркистов? И не явилась ли ваша собственная деятельность в науке всего лишь нахождением правильного пути осуществления ламарковской идеи наследования приобретенных признаков?

Подобные вопросы всерьез беспокоили самого Шмальгаузена, прекрасно понимавшего способность массового сознания не замечать тонкостей и предрасположенность научных кругов к навешиванию ярлыков на коллег со слишком оригинальными взглядами. Его не пугает возможность навешивания ярлыка ламаркиста, ему нужно лишь, чтобы его правильно поняли, чтобы донести читателям в неискаженном виде то новое, что было открыто им при развитии эволюционной морфологии и что может принести такую пользу при дальнейших исследованиях эволюционных процессов.

Где же пролегает тонкая грань, отделяющая истинный дарвинизм, развиваемый на базе накопленных в XX веке научных знаний, от устаревающих и упрощенных взглядов ламаркистов? Прежде всего, в признании ими прямого наследственного усвоения результатов тренировки – нетренировки органов. С точки зрения дарвинизма такое прямое усвоение в принципе невозможно. Против возможности такого усвоения Шмальгаузен в этой и других своих книгах выдвигает один и тот же аргумент.

«При тренировке мышцы, – отмечает он, – число мускульных волокон не увеличивается, но их толщина возрастает. Между тем в историческом развитии увеличение размеров мышцы достигается не утолщением волокон, а именно увеличением их числа. Точно так же число нервных волокон и клеток в мозге и органах чувств взрослых позвоночных животных ни при какой тренировке не возрастает. Однако в процессе эволюции прогрессивное развитие какого-либо нервного центра определяется именно числом нервных волокон» (Там же, с. 146).

По-видимому, данный аргумент, опиравшийся на факты эволюционной морфологии, представлялся Шмальгаузену настолько сильным, что после его использования не имело смысла говорить о каких-то рациональных зернах ламаркизма, которые могли бы быть каким-то образом включены в дарвинизм. Аргумент этот действительно обладает немалой силой. Он направлен на доказательство того, что не результаты онтогенетической тренировки в сколь угодно большом числе поколений приводят к приспособительному изменению органов.

Остается только один мыслимый путь филогенетических, исторических преобразований организмов – отбор накопленных в генофондах популяций ранее не проявленных изменений мутагенного характера. Но тогда в стороне от эволюции остается преобразовательная активность организмов, то есть то главное, на чем строилась эволюционная морфология. Эта активность лишь помогает организмам выжить и дать потомство, но действительные селективные преимущества принадлежат организмам с удачно накопленными мутациями.

Шмальгаузен стремится совместить эти две крайности, придавая модификациям «руководящую» роль при переходе к новым морфологическим формам, необходимым для освоения новых адаптивных зон. В этом смысле оказывается полезной идея Ламарка о преобразовательной роли упражнения – неупражнения органов. Но наследственные механизмы, как и у критикуемых им неодарвинистов и мутационистов, остаются у него абсолютно в стороне от адаптивных преобразований, совершаемых самими организмами в истории видов. Нормы реакции видов, зафиксированные в геномах, остаются совершенно неподвижными, поскольку они представляют собой застабилизированные отбором результаты прошлой истории видов. Но история продолжается и в настоящем, создает предпосылки для будущего, то есть предпосылки для приспособительных сдвигов норм реакции формируются организмами каждый день.

Аргумент Шмальгаузена, основанный на констатации принципиального различия между онтогенетической тренировкой и наследственными приобретениями морфологического характера, действительно является весьма весомым для опровержения упрощенных теоретических построений механоламаркистов от Герберта Спенсера и до Ф. Вайденрайха. Присущий механоламаркистам механистический метод мышления, сложившийся на базе моделей классической механики и бывший господствующим до конца XIX века, приводил к неискоренимой убежденности в правоте прямой экстраполяции достижений онтогенетической тренировки на филогенетическое преобразование организмов.