Чтение онлайн

В период разработки на Западе синтетической теории эволюции как системно организованного итога развития неодарвинизма Шмальгаузен, немало сделавший для становления этого синтеза на ранних его этапах, оказался полностью изолированным от мирового научного сообщества. И тем не менее его идеи, выдвинутые и обоснованные на базе эволюционной морфологии, во многом превзошли неодарвинистский синтез. Нельзя не согласиться с авторами предисловия к сборнику неопубликованных работ Шмальгаузена А.Ивановым, И.Медведевой и Э.Воробьевой, которые утверждают, что Шмальгаузен «заложил фундамент качественно более совершенного по сравнению с СТЭ эволюционного синтеза» (Там же, с. 8).

Во всяком случае работы Шмальгаузена в их совокупности, базирующиеся на достижениях эволюционной морфологии, выходят за рамки СТЭ, составляют ей в известной мере действенную альтернативу и открывают собой переходный от монополии СТЭ к созданию более совершенного эволюционного синтеза, создавая для него многие необходимые предпосылки.

Хрущёвская «оттепель» не принесла ожидавшегося нормальными учеными разоблачения лысенковщины, поскольку при личном знакомстве Хрущёва с «достижениями» народного академика, тому удалось показать товар лицом и выдать результаты тщательного ухода за растениями и животными (резко отличавшиеся от того, что происходило на колхозных полях и фермах) за успехи селекционной деятельности. Кроме того, руководитель СССР и руководитель сельскохозяйственной науки по уровню безграмотности и авантюризма в нововведениях в сельском хозяйстве ни в чем не уступали друг другу. Поэтому доминирование лысенковщины продолжалось до самого свержения Хрущева в 1963 году, то есть до года смерти Ивана Шмальгаузена.

Однако в годы «оттепели» монополия Лысенко и его приспешников на публичное выражение взглядов была ограничена, что позволило ученым, подвергаясь зубодробительной критике со страниц коммунистических газет, все же продолжать исследования и публиковать некоторые научные материалы. В этот период Шмальгаузен не только пишет яркие публицистические статьи, разъясняющие шарлатанство и научную несостоятельность сторонников лысенковщины, но и открывает новое направление своего научного творчества, связанное с использованием в эволюционной биологии кибернетических моделей и основ теории информации.

29.7 Эволюционная морфология и биокибернетика

В последние годы своей жизни Шмальгаузен продолжает упорно работать и совершает новый рывок в изучении внутренних механизмов эволюции – он создает основы биокибернетики, науки о связи и управлении в живой природе и в живых организмах. Эволюционная морфология Шмальгаузена и раньше строилась на понимании биологической эволюции как регуляторного процесса, осуществляющегося на всех уровнях организации жизни. С созданием кибернетики и информатики появилась возможность конкретизации механизмов регуляции в живой природе на базе аналогии между кибернетическими устройствами и саморегулирующимися системами жизнеобеспечения.

Написав множество статей, посвященных проблемам биокибернетики, Шмальгаузен собирался создать обширную монографию по этим проблемам и даже успел подготовить черновые наброски нескольких глав. К сожалению, смерть прервала работу над этим новым обобщающим трудом и не позволила провести комплексное исследование механизмов эволюции с точки зрения процессов управления, самонастройки и самоорганизации живых систем. Материалы этого исследования были собраны после смерти ученого и опубликованы в отдельной книге (Шмальгаузен И.И. Кибернетические вопросы биологии – М.: Наука, 1967 – 327с.).

Величайшее открытие генетики – выявление в 1953 году Уотсоном и Криком информационного устройства структур ДНК и расшифровка генетического кода создало весьма основательные предпосылки для кибернетического истолкования генетических процессов и рассмотрения наследственности с позиций теории информации. Для Шмальгаузена это было особенно важно, поскольку использование кибернетики в решении проблем наследственности позволяло найти связку между фактами генетики и фактами эволюционной морфологии, а не подчинять всю эволюционную биологию тому состоянию генетической науки, которое сложилось в данный момент времени.

Следовательно, попытка синтеза генетики и кибернетики была нужна Шмальгаузену для того, чтобы привязать генетику к эволюционной морфологии, а не плестись у нее в хвосте, сверяя каждый шаг в исследовании эволюции жизни с тем, что в данный момент показали манипуляции в пробирке с дрозофилами. Источником недовольства Шмальгаузена, разумеется, была не сама по себе генетика, а диктат геноцентризма в эволюционной науке.

«Первые успехи генетики, – констатирует Шмальгаузен, – привели, как это обычно бывает, к значительной переоценке ее достижений. Генетикам того периода казалось, что для объяснения всего эволюционного процесса достаточно лишь двух изучаемых ими явлений – изменчивости и наследственности. После более внимательного анализа пришлось добавить ещё свободу скрещивания и изоляцию. Генетики пришли, правда, и к признанию значения естественного отбора, но первоначально лишь в его отрицательной форме – в качестве уничтожающего фактора. Лишь в последнее время пробивает себе дорогу понимание положительной роли естественного отбора как фактора, создающего такие редкие комбинации и комплексы наследственных единиц – генов, которые без направляющего действия отбора практически никогда бы не осуществились» (Там же. С. 19).

Ранее в своих книгах Шмальгаузен настаивал на ведущей роли именно отрицательной, элиминирующей стороны отбора, что, безусловно, было связано с необходимостью приспособления теоретической базы эволюционной морфологии к чересчур переоцененным успехам генетики. Здесь он уже не видит такой необходимости и прямо заявляет об ограниченности эволюционных горизонтов генетики и о необходимости ревизии ее вклада в теорию эволюции. Особенно это касается популяционной генетики, которая сыграла важнейшую роль в эволюционных представлениях XX века.

«Быстрое развитие генетики, и в частности, популяционной генетики, – продолжает свою методологическую рефлексию над генетикой Шмальгаузен, – не сопровождалось, однако, таким же прогрессом других биологических дисциплин. Поэтому синтез новых данных на современном уровне оказался невозможным. Вместо него произошло поглощение дарвинизма генетикой: дарвинизм был заменен «генетической теорией естественного отбора». Эта теория дает очень много, но она не охватывает всей сложности эволюционного процесса и не может объяснить всех его закономерностей» (Там же, с. 19–20).

Ранее, как мы помним, Шмальгаузен характеризовал генетическую теорию естественного отбора как торжество современного дарвинизма, как результат синтеза генетики и дарвинизма. Здесь же он, вполне признавая важность популяционной генетики для развития теории эволюции, прямо характеризует генетическую теорию отбора как поглощение генетикой дарвинизма. Более того. В конце 50-х – начале 60-х годов зарубежные коллеги Шмальгаузена постоянно писали о завершении эволюционного синтеза генетики со всем комплексом биологических дисциплин и создании на этой основе синтетической теории эволюции.

Шмальгаузен же не только не употребляет этого термина, но и прямо заявляет, что вследствие поглощения генетикой эволюционного потенциала других биологических дисциплин синтез новых данных на современном уровне оказался невозможен. В чем же причина столь неудовлетворительного состояния попыток эволюционного синтеза? Шмальгаузен четко определяет эту причину:

«При таком подходе в стороне остается индивидуальное развитие организмов, которое не может не влиять на эволюцию, так как отбор идет по фенотипам. Вместе с тем игнорируется сам организма как активный строитель своей жизни. Естественный отбор выступает в популяционной генетике как внешний фактор по отношению к организму. Направленность вносится в эволюционный процесс извне, а не является результатом сложного взаимодействия внешних и внутренних факторов» (Там же, с. 20).