Чтение онлайн

Пытаясь противодействовать росту рабочих и студенческих выступлений, правительство в 1899 г. разослало военным губернаторам циркуляр, предписывающий ссылать бунтующих студентов и рабочих в армию{714}. Одновременно в армии оказались активисты рабочего движения, попавшие под очередной набор. О поступивших в армию подозрительных лицах, замешанных в организованных выступлениях, регулярно докладывали военному министру Куропаткину. Из этих докладов складывается поразительная картина органичного перетекания в армию активистов еврейского рабочего движения. Так, мещанин из Слонима Эдид Мордухович Соколянский агитировал слонимских рабочих, призывал их к забастовке, участвовал в рабочем кружке, попал в армию по набору и был направлен в пехотный полк. Члены киевского Союза борьбы за освобождение рабочего класса — Шимон Высоцкий из Плоцка, Залман Фрейдан из Чернигова, Аврум-Овсей Срулевич Куш из Махновки были отправлены в военную службу, соответственно в 37-ю артиллерийскую бригаду, Брестский артиллерийский батальон и Варшавский крепостной пехотный полк. Активные агитаторы рабочих сходок, хранившие нелегальную литературу, участники большой сходки киевского Союза борьбы за освобождение рабочего класса в 1897 г. Шломо Давидович и Виктор Жилинский оказались среди призывников и были направлены соответственно в 28-й пехотный Полоцкий полк и в Варшавскую телеграфную службу. Берко Лейбович Хавкин из Витебска собирал деньги в стачечную рабочую кассу, примкнул к рабочему восстанию, отвечал за кассу взаимопомощи восставших евреев-ремесленников Витебска, а после набора был направлен в 22-ю артиллерийскую бригаду в Новгороде. Участники стачек и организаторы «тайного сообщества» (по слову полицейского доноса) среди минских ремесленников Лейба Грин и Израиль Цитлин были задержаны полицией и направлены канонирами в 28-ю артиллерийскую и 1-ю мортирную артиллерийскую бригады. Организатор виленских забастовок Абрам Витензон из Орши оказался в Кронштадтском крепостном полку{715}. Такая же судьба постигла Абрама Брейду, Цалько Пейсаховича Левита и Меера Квита. Все трое участвовали в восстании в Крынках, самом знаменитом из выступлений пролетариата конца XIX века, во время которого весь город перешел на несколько дней в руки еврейских рабочих-жестянщиков{716}. Брейда, как было указано в его судебном деле, не только подстрекал к забастовке, но и угрожал продолжавшим работу насилием и бил стекла в домах. Он также был одним из организаторов подпольного рабочего кружка{717}. Цалько Левит, пришедший в Крынки на заработки из местечка Деречин, Слонимского уезда, занимался в 1897 г. сбором денег в рабочую кассу, иными словами, был одним из самых активных участников стачки{718}. Левит — прототип профсоюзного лидера: он был не только ответственным за сбор денег в кассу взаимопомощи, но и представлял требования рабочих об увеличении зарплаты и сокращении рабочего дня на переговорах с владельцами фабрик.{719} Брейда и Квит были направлены соответственно в 65-й пехотный Московский Его Величества и в 172-й пехотный Лидский полки под гласный надзор, Левит был также сослан в армию{720}.

Евреев, участников рабочего движения 1898–1899 гг. ссылали в армию десятками. Так «поступили» на службу Мовша-Янкель Абрамович Эпштейн и Гирш-Янкель Мотелевич Шапирсон (Шапиро). Первый попал рядовым в 197-й пехотный Лифляндский полк в Двинске, второй — в 191-й пехотный резервный Драгичский полк, расквартированный в местечке Яблонка Варшавской губернии{721}. Оба обладали значительным опытом революционной работы. В 1898–1899 гг. Эпштейн жил в Витебске, где работал литографом (весьма аристократическая профессия по меркам еврейской пролетарской среды) и занимался нелегальной деятельностью. Под кличкой «Альтер» Эпштейн состоял в Двинском еврейском социал-демократическом комитете, одном из наиболее эффективных организаторов еврейской политической борьбы. Двинск был знаменит забастовкой еврейских женщин — работниц спичечно-табачной фабрики, победивших в борьбе за экономические права{722}. Позже, в 1903 г. на Пасху, в Двинске действовал отряд еврейской самообороны в 300 человек, защищавший еврейское население города от погромщиков{723}. После подавления стачечного движения в Двинске Эпштейн перебрался в Ригу — финансовый центр Бунда, куда стекались основные средства, собранные в пользу еврейского движения{724}. В 1901 г. Эпштейн сам создал в Риге Общество для пропаганды социал-демократических идей среди евреев-ремесленников и организовал с этой целью пять рабочих кружков — портных, Шапошников, сапожников, жестянщиков и литографов. Жестянщики составляли основу рабочего движения. Из руководства кружков Эпштейн создал Центральный Комитет еврейского социалдемократического рабочего движения в Риге, а при ЦК — кассу и библиотеку. Сходки происходили на квартире Эпштейна, и здесь к нему примкнул Шапиро. В его функции входила поддержка контактов между руководителями ЦК и мастеровыми, а также сбор денег для рабочей «кассы». Единственной реально работающей кассой была касса жестянщиков, которой вначале руководил некто Соломон, по донесениям полиции, бывавший за границей и отлично владевший русским языком (вполне возможно, что это был Яков Свердлов). Деньги хранились в государственной сберегательной кассе на подставное имя. Во время ареста в кассе оказалось 60 рублей (в Житомире в сезонное время жестянщик зарабатывал 1 рубль в неделю, денег кассы могло хватить на неделю шестидесяти забастовщикам). У Эпштейна была и своя методика ведения пропаганды. Каждый привлекаемый ремесленник сначала знакомился с легкой «жаргонной» литературой. Этот этап назывался «чтение». Затем, когда ремесленник достигал нужной степени развития, он поднимался на ступень «беседы» — знакомства с нелегальной литературой. Наконец, он становился представителем кружка и мог сам набирать учеников. Возможность перевода со ступени на ступень Эпштейн обсуждал на сходках с товарищами.

Эпштейна и Шапиро выдернули из самой гущи рабочего движения: оба были призваны в 1900 г. Прослужив несколько месяцев и узнав об аресте кассы, Эпштейн — под угрозой ареста и сурового наказания — пытался бежать. Побег не удался, Эпштейн был возвращен в полк, но через два года снова бежал — из военного госпиталя Николая Чудотворца в Петербурге, причем на этот раз ему удалось пересечь границу, где он, вероятно, присоединился к работе зарубежных организаций Бунда, особо отметивших его удачный побег{725}. Шапиро осудили на два месяца одиночной камеры без поражения в правах и оставили в полку{726}. Из дела, оконченного в 1902 г., не ясно, насколько активно Шапиро участвовал в дальнейших революционных событиях. Вместе с тем, поскольку Шапиро был наказан не за предыдущую подпольную работу и не за пропаганду среди солдат, мы можем предположить, что он, как и многие другие рабочие-активисты, считал военную среду не подходящей для ведения пропаганды.

В армии оказались не только непосредственные организаторы рабочих стачек; армией наказывали и рядовых пропагандистов, распространявших листовки. Так, например, Шлема Новомейский, девятнадцатилетний рабочий фабрики щеток в г. Вержблове, в течение трех лет вел агитацию и противоправительственную пропаганду среди рабочих Сувалкского и Ковельского фабричных районов{727}. После ареста его направили в 80-й пехотный Кабардинский полк в г. Александровск, впоследствии ставший своеобразным центром агитации солдат и рабочих Кутаисской губернии{728}. Хаим Лейбусович Гольберг был направлен канониром 5-й батареи в 34-й артиллерийский полк только за то, что вел разговоры о необходимости отобрать землю у помещиков и раздать крестьянам{729}. Среди донесений МВД, поступивших в марте 1898 г. военному министру Куропаткину, о пришедших в армию с новым набором бывших рабочих-агитаторах абсолютное большинство (шестнадцать из двадцати) — еврейского рабочего происхождения{730}. Отправляя рабочих — бунтарей и агитаторов в армию, военные и гражданские власти полагались на ее воспитательный характер, тем самым допуская двойную ошибку. Они, во-первых, недооценили степень кардинальных изменений в черте оседлости, породивших новый тип еврея, а во-вторых, переоценили армию, также затронутую предреволюционным брожением. Было бы явным преувеличением считать евреев единственными застрельщиками армейской революционной работы. Вместе с тем очевидно, что, попав в армию, еврейский рабочий — агитатор, хранитель стачечной кассы и пропагандист — оказался мощным катализатором всех тех процессов, которые тлели в солдатской среде. В листовке «Ко всем еврейским рабочим и работницам по поводу рекрутского набора» Бунд напутствовал еврейских рекрутов и благословлял их на организацию классовой борьбы в армии: «… социал-демократические идеи будут освещать темным и забитым солдатам их темный, тернистый путь. Пусть они зовут их под наши красные знамена с тем, чтобы в момент решительной битвы с самодержавием они перешли на нашу сторону»{731}.

Пролетарская среда новых промышленных центров Польши и Литвы, а также наиболее промышленно развитых регионов черты оседлости вдвойне способствовала проникновению социал-демократических идей в армейскую среду через бывших еврейских пролетариев. Военные власти Виленского и Варшавского военных округов понимали опасность положения и пытались удалять таких солдат в отдаленные округа. Пример с рядовым Гордоном весьма показателен. По агентурным сведениям, Шломо Гордон (Гордин) состоял в белостокском рабочем кружке, говорил на сходках противоправительственные речи, пел преступного содержания песни. Попав в армию по набору, был причислен к 1-му Варшавскому крепостному полку. Во время прохождения вольных работ он близко сошелся с рядовым 89-го пехотного Беломорского полка Азриелем Иудовичем Пинскером. 22 сентября 1901 г. оба были задержаны в Белостоке, судя по протоколу, за нарушение «общественной тишины». Во время обыска у Шломо Гордона был найден фальшивый паспорт на имя Иосифа Рабиновича, а также гродненский фабричный листок «Всеобщего Еврейского Рабочего Союза России и Польши» (т. е. Бунда). Листовка подробно рассказывала о блистательно проведенной в 1899 году стачке на табачной фабрике Шерешевского в Гродно и восхваляла доблесть и стойкость, проявленные девушками-папиросницами, работницами фабрики{732}. У Пинскера была найдена книга на русском языке «Основы социал-демократии» Карла Каутского, где между прочим говорилось, что главной задачей русского пролетариата должна быть борьба с самодержавием. Формулировка наказания Гордона как нельзя более точно воспроизводит специфику взаимоотношений армии и еврейского населения. Протокол требовал: Гордона «перевести в одну из частей войск, вне фабричного района и вне черты оседлости»{733}.

Тем активистам из бывших рабочих, кто остался служить в черте оседлости, порой в силу сложившихся обстоятельств приходилось сочетать деятельность военных агитаторов с функциями организаторов рабочего движения. Это была не тривиальная задача. Действительно, войска, размещенные в черте оседлости и Польше, и сама черта оседлости, как сообщающиеся сосуды, благоприятствовали своеобразному совмещению должностей. Опыт рабочего движения мог оказаться незаменимым подспорьем в деле организации армейской пропаганды. Однако превращение еврейских рабочих активистов в армейских агитаторов произошло далеко не сразу. Судьбы бундовских и большевистских агитаторов в армии свидетельствуют, что между функцией рабочего-агитатора и деятельностью армейского пропагандиста существовал неразрешимый конфликт.

Шмуль Мордухович Чужовский, из мещан местечка Чаус, 1885 г. рождения, работал на чулочной фабрике Блиоха в Вильне. В восемнадцатилетнем возрасте он участвовал в демонстрации в Виленском городском театре, за что был арестован и выслан в Восточную Сибирь под гласный надзор. Через два года, вернувшись в Вильну, он проявил недюжинные организаторские способности: создал несколько рабочих кружков, вел агитацию среди работниц чулочной фабрики. Одновременно (вероятно, перед самым призывом в армию) Чужовский приступил к агитации среди солдат. В сентябре 1906 г., во время несанкционированного обыска в доме № 15 по Еврейской улице, где в квартире № 12 проживал Чужовский, в общем коридоре между квартирами 12 и 13 было найдено 434 экземпляра газеты «Солдатский листок», 5 экземпляров прокламации «Наша доля», 21 экземпляр брошюры «Профессиональный союз», экземпляры газеты «Солдатская жизнь» — органа военно-революционного союза Литвы и Белоруссии, а также прокламация «Письмо из казармы», осуждающая беззакония полковых судов. По результатам обыска было заведено дело, но, пока шло следствие, Чужовского призвали в армию. Прослужив несколько месяцев рядовым 3-го Финляндского полка, Чужовский бежал и снова поступил работать на чулочную фабрику. Похоже, он полагал, что в Вильне от него больше пользы, чем в Финляндском полку. Следствие называет его — видимо, не без оснований — главным организатором стачки чулочниц, а состоявшийся над ним военный суд обвинял его в чем угодно — в организации стачки, в дезертирстве, в сотрудничестве с Бундом, — но только не в агитации среди солдат{734}. Другой бундовец, Ицка Гельчинский, рядовой 12-го драгунского Мариупольского полка из м. Тростяны Белостокского уезда, числился среди активистов социалистического кружка еврейских рабочих и до, и после того, как его призвали в армию. Однако он был осужден военным судом и приговорен к двум месяцам в военной тюрьме не за агитацию среди солдат, а за то, что избил своего однофамильца, который грозился донести на участников рабочих сходок{735}.

Руководство Бунда знало, что совместить организацию рабочего движения с агитацией среди солдат чрезвычайно трудно, и задолго до революционных событий призывало своих активистов идти в армию и разворачивать там свою работу:

Бунд призывал своих активистов не бояться армии еще и потому, что агитация среди солдат, пусть даже и в стихийной форме, давала свои результаты. Уже в самом начале 1900-х годов командованию северо-западных округов пришлось признать, что нижние чины читают бундовские листовки, обсуждают их между собой и, в обход всех приказов и распоряжений, не спешат доносить о них начальству{737}.

Призывную кампанию 1902 г. Бунд отметил пространным воззванием, отражавшим его концепцию: солдат есть рабочий в шинели. Воззвание призывало будущих солдат к классовой, преимущественно рабочей, солидарности, формулируя ее в откровенно марксистских метафорах: «Пусть казарма для вас будет школой, где вы научитесь владеть оружием, чтобы умело направить его против наших властителей. Пусть царизм встретит в вас не новых защитников, но новых могильщиков!»{738}. Пропагандистские усилия Бунд подкреплял непосредственной работой с новобранцами. Так, в Житомире за два дня до призыва (декабрь 1902 г.) еврейские призывники провели сходку в лесу, закончившуюся демонстрацией и пением революционных песен на улицах города{739}. Ко второй половине 1902 г. агитационная деятельность в армии приняла такой размах, что военный министр Куропаткин потребовал от командующих войсками западных округов немедленно принять меры к ее пресечению. Поводом к его циркуляру послужило донесение командующего Варшавским округом об агитации через почтовую рассылку среди офицерского состава 116-го Малоярославского, 141-го Можайского, 133-го Симферопольского полков, а также о распространении воззваний в местах расположения 65-го Московского, 66-го Бутырского, 21-го драгунского Белорусского полков, 13-й пехотной дивизии. Особенно возмутительным, по мнению Куропаткина, было то, что в агитации оказались замешаны не только гражданские лица или революционеры-агитаторы, но «даже лица, состоящие на действительной военной службе». Военное министерство было явно не готово к такому повороту событий{740}.

Бундовская агитация в армии началась с легальной формы — обыкновенной почтовой рассылки. Именно на исходящую от нее угрозу указывал Куропаткин в своем циркуляре от 12 августа 1902 г. Агитационные материалы пересылались не только солдатам, но и офицерам. Так, рядовой 150-го пехотного Таманского полка Элиезер Эппельбойм был принят на службу в марте 1899 г., дезертировал через год, перешел границу и добрался до Лондона, откуда принялся рассылать материалы Бунда. Одним из его адресатов был капитан Таманского полка Гунцадзе, получивший в 1902 г. конверт с печатным экземпляром бундовской газеты «Последние известия»{741}. Пересылка материалов по почте или под видом одобренных для чтения брошюр Министерства просвещения имела довольно широкое применение и пользовалась успехом. В июне 1904 г. управление 29-й артиллерийской бригады доводило до сведения младших офицеров, что командующий войсками распорядился просматривать всю литературу, находящуюся в ведении нижних чинов, «не доверяя обложкам», поскольку агитаторы рассылают по почте подрывную литературу под видом книг, одобренных Министерством просвещения для войска{742}.

К 1903 г. листовки и воззвания, адресованные непосредственно солдатам и офицерам, прочно вошли в арсенал партийной агитации Бунда. Связь с войсками позволяла революционерам не только распространять листовки, но и отслеживать реакцию на них в казармах. Вот характерный случай из практики витебской военно-революционной организации. «21 июня местной организацией Бунда были удачно распространены в лагерях квартирующих здесь 163-го Ленкоранского-Нашебургского и 164-го Закатальского пехотных полков прокламации “К солдатам” и “К офицерам” в количестве нескольких сот экземпляров. Прокламация “К солдатам” имела большой успех. Солдаты собирались кучками в 10–12 чел., прочитывали ее вслух и оживленно о ней толковали. Один солдат заметил, что если прикажут, стрелять в демонстрантов, то надо стрелять поверх голов». Начальство спохватилось не сразу. Попытки пресечь чтение не обошлись без курьезов. Так, один фельдфебель нашел прокламацию, и, прочитав заглавие «К солдатам», принял ее, по-видимому, за приказ по полку. Он не замедлил созвать свою роту и стал читать прокламацию вслух перед строем. Начал он с подобающей начальственному лицу уверенной интонацией, но по мере чтения на лице его начали появляться признаки все возрастающего недоумения. Наконец, догадавшись, очевидно, в чем дело, он круто оборвал чтение и грозно скомандовал роте «разойтись»{743}.