Чтение онлайн

Одна из особенностей формирования ультраконсервативной идеологии, очевидная из вышеприведенного перечня, — кажущаяся бессвязность ее этапов. Действительно, что общего между разглагольствованиями «Киевлянина» о том, что евреи уклоняются от призыва в армию, и утверждениями начальников Виленского или Киевского военных округов, что евреев в войсках так много, что они разлагают армию? Что общего между пространными размышлениями Всеволода Крестовского о том, как еврейское население издевается над православными солдатами, и утверждениями Замысловского, что еврейские солдаты терроризируют христианское население всеми мыслимыми способами, не останавливаясь перед ритуальным убийством? Эта бессвязность — не наше методологическое упущение, а существеннейшая особенность ультраправой идеологии. Звеном, связующим ее различные этапы, была, по слову Лэнгмира, иррациональная реакция, вызванная неспособностью найти объяснение рациональным обстоятельствам или сомнениям{853}. Каждая новая историческая эпоха (Великих реформ или николаевской реакции) представляла собой своего рода «рациональное», вполне поддающееся анализу обстоятельство, объяснить которое русская правая идеология не могла или не хотела. Поэтому связующим звеном между ее этапами был иррациональный страх, нашедший выражение в разных антиеврейских формах — будь то предрассудки, зафиксированные в военном законодательстве, предубеждение военно-судного управления, выносящего приговоры солдатам-евреям, антиеврейская художественная литература или публицистические призывы к проведению «очистительной дезинфекции» армии (выражение правых думских идеологов). Страх перед меняющейся исторической действительностью обладал уникальной способностью воспроизводить себя на каждом новом этапе, кардинально меняя повод для нападок и оставляя в неприкосновенности их объект. Ультраконсервативная идеология обладала не менее удивительной способностью включать в свой актив разнородные идеи и факты, возникшие из независимых исторических обстоятельств и видов интеллектуальной деятельности. Таким образом, перед нами стоит задача описать сложное «мифопоэтическое» явление, в основе которого лежат крайний иррационализм доводов, внутренняя непоследовательность и эклектика.

Легенда о непримиримой вражде армии и евреев — цивильного происхождения. Она родилась в 1830-е годы под пером Фаддея Булгарина и была подхвачена и тщательно разработана в самом начале 1880-х Всеволодом Крестовским, опиравшимся на концептуальные новшества, предложенные Брафманом в его «Книге кагала»{854}. В 1900—1910-е годы XX в. русские ультраконсервативные публицисты — Шмаков, Бутми, Замысловский — придали этой легенде окончательную форму.

Написанный языком мещанского сословия и ориентированный на это сословие роман Булгарина «Иван Выжигин» был первым популярным русским романом{855}. Чиновничество составляло 30 % его читательской аудитории, офицерство — высшее и среднее — 25 %{856}. На вкусы этой аудитории и ориентировался Булгарин, изображая конфликт между польским еврейством и русским офицерством. Интересно заметить, что в жизни Булгарина еврей сыграл решающую роль. Во время войны за третий раздел Польши корчмарь Йоселе спас жизнь матери Булгарина и самого шестилетнего Фаддея, бегущих от разъяренных польских мятежников. Йоселе своевременно пришел к ним на помощь с отрядом русских солдат{857}. Но Пушкин не случайно изобразил Булгарина классическим примером моральной нечистоплотности, двурушничества и угодничества. Булгарин отблагодарил своего спасителя в характерной булгаринской манере. В своем знаменитом романе он сделал польского еврея — того же самого Йоселе — олицетворением необходимого зла, столь характерного для эпигонов позднего романтического романа. Еврей в «Иване Выжигине» наделен всеми основными чертами отрицательного персонажа. Он — хищный эксплуататор, порождающий нищету; безжалостный кредитор; шинкарь, деморализующий крестьянство; контрабандист, разрушающий экономику; подлый доносчик, способствующий обнищанию крестьян; предатель, торгующий живым товаром; совращающий (правда, безнадежно) главного героя в иудейство{858}. Даже став ренегатом, он не утрачивает своих мерзких черт. Основная его профессия — арендаторство, но в действительности у Булгарина еврей — самозваный хозяин Польши, ее нещадный эксплуататор. Еврей не служит польскому помещику, а управляет им: «Помещики принадлежат Жидам»{859}.

Два могущественных талисмана, которые помогают еврею управлять, — это деньги и водка. Благодаря им он затягивает в свои сети и крестьян, нуждающихся в кредите, и помещиков, привыкших в обильному застолью с возлияниями. В этом своем качестве ничего, кроме омерзения, он не вызывает. В то же время, еврей — зло не абсолютное. Йоселе, арендатор мельниц и корчем во всем имении пана Гологордовского, — олицетворенная газета, из нее можно почерпнуть как все политические новости европейского масштаба, так и все сплетни и анекдоты масштаба уездного. Расквартированные у поляков и евреев офицеры нуждаются как в его деньгах, так и в водке. Еврей так же необходим войскам, как постой войск — ему самому{860}. Этот малоприятный, но терпимый симбиоз евреев и армии был подхвачен и развернут у Крестовского, пришедшего в русскую юдофобскую литературу в ту эпоху, когда крупнейшим ее представителем — своего рода живым отцом-основателем — считался Яков Брафман.

В истории русского юдофобства Брафману принадлежит выдающееся место. Его «Книга кагала» значила для русского общественного мнения второй половины XIX в. то же, что «Протоколы сионских мудрецов» — для Европы первой половины XX в. Русские консерваторы получили благодаря книге Брафмана научное подтверждение всех своих предрассудков и догадок, вернее — то, что они приняли за научное подтверждение. «Книга кагала» Брафмана — лучший антисемитский бестселлер в русской культуре — в предельно простой и ясной форме предложила русскому общественному мнению две идеи. Брафман утверждал, что виновником еврейской замкнутости и отсталости является Талмуд. Сама по себе эта мысль не была новшеством: Западная Европа уже в XIII в. открыла, что евреи живут по Талмуду, а не по Библии, и потому не могут более считаться хранителями традиции Господнего откровения{861}. Поэтому придуманная Брафманом «талмудическая аристократия», управляющая еврейским миром черты оседлости с помощью Талмуда и в обход Библии, не могла претендовать на новизну{862}. Гениальность Брафмана заключалась в другом. А именно в том, что он изобрел тот механизм, с помощью которого осуществлялось не видимое глазу управление России и Царства Польского еврейским миром.

Брафману нужно поставить в заслугу то, что с его легкой руки «кагал», отмененный в Польше в 1764 г., а в России — в 1844 г., стал мифом, превратился в мощную, бессмертную и непобедимую организацию, управляющую с помощью Талмуда всем на свете — финансами, западноевропейскими правительствами и даже настроением самого разнесчастного еврея — беспаспортного бродяги, слоняющегося по черте оседлости в поисках милостыни{863}. Среди писавших о Брафмане — от Анского и Дубнова до Ледерхендлера и Клира — практически не было разногласий о его роли в становлении русского антисемитизма. Мы можем добавить к предыдущим исследованиям только одно: выдающаяся роль «Книги кагала» при любой, самой беспощадной критике ее нелепых инсинуаций и подтасовок, как правило, недооценивается. Остаются недооцененными также масштаб и глубина проникновения ее идей. Нас занимает лишь частный случай — то, как быстро и прочно абсорбировались брафманские идеи в raison d'^etre чиновников, в чьих руках была судьба еврейского солдата — призывника, отбывающего повинность или ушедшего в запас.

Как и любой миф, брафманский «кагал» объяснял реальную действительность целиком, исчерпывающе и без остатка. Стоило возникнуть новому явлению, и Брафман мгновенно находил ему объяснение — с помощью все того же мифа о всесильном и невидимом кагале, который с помощью все того же Талмуда управляет всемирной еврейской организацией. Накануне принятия нового Устава военной службы одним из аргументов против еврейского равноправия по отношению к воинской повинности считалось сознательное уклонение евреев от призыва. Приняв некоторое участие в работе комиссии по выработке нового Устава 1874 г., Брафман опубликовал во влиятельном «Голосе» (10.09.1874) статью о еврейских уклонениях и ввел соответствующую главу в новое издание «Книги кагала». Разумеется, вся ответственность за уклонения ложилась на кагал, подтасовывающий призывные списки и укрывающий «талмудическую аристократию» от военной службы{864}. Брафман утверждал, что кагал оперирует двумя призывными списками: один включал «талмудическую аристократию», другой — мелких ремесленников и торговцев, еврейскую бедноту. Кагал умело манипулировал правительством, подсовывая ему второй список. Брафман констатировал, подчеркивая курсивом важность собственного вывода: «Между десятками тысяч евреев, попавших в русские военные ряды в продолжение больше сорокалетнего отбывания у евреев рекрутчины натурою, не попался ни один талмудист-патриций»{865}. Теперь же, при новой форме несения воинской повинности, кагал организовал и управлял системой уклонения евреев от военной службы. Подобное объяснение еврейских уклонений подменяло сложно-составную проблему доходчивым и простым мифом, легко запоминающимся и сохраняющим статус научно доказанного. Так, например, чтобы доказать виновность младшего врача 9-го саперного батальона надворного советника Марка Вольперта, обвиненного в 1876 г. военным судом г. Сохачева в выдаче еврейским призывникам подложных освобождений от военной службы, помощнику прокурора достаточно было сослаться на сочинение Брафмана «Жиды и кагал» (так указано в деле) и сделать из него «извлечения для характеристики кагалов, еврейской присяги и значения факторов-евреев», чтобы доказать виновность подсудимого{866}.

Наиболее поразительный пример проникновения идей Брафмана в умы чиновников Военного министерства — деятельность действительного статского советника Хоментовского, уездного предводителя минского дворянства и одного из самых активных деятелей созданной еще при Милютине Комиссии по борьбе с уклонениями евреев от призыва. В своей записке, направленной в Главный штаб в 1882 г., Хоментовский дал всеобъемлющий анализ способов уклонения евреев от воинской повинности, обусловленных несовместимостью евреев и военной службы. По Хоментовскому, всему виной был мифологический, загадочный и пугающий кагал, могучий орган еврейского самоуправления. Хоментовский постулировал: «Воинская повинность выполняется кагалом особым видом наемки: богатые вносят денежный выкуп кагалу, эти деньги кагал направляет на добровольную или принудительную вербовку новобранцев, набирая их из опальных семейств или из среды бедняков призывного возраста». Способов уклоняться достаточно много. Они, подчеркивал Хоментовский, проявляются в искажении кагалом всех распоряжений правительства по этому предмету. Наиболее распространенный — членовредительство{867}. Существуют и другие, менее болезненные и трудоемкие способы уклоняться: например, можно получить льготу, приписав к себе стариков и взяв на себя обязанности по опеке; необязательно приписывать к себе родственников, можно брать опеку и над чужими, по рекомендации кагала. В таких случаях опекун именуется «охранитель Израиля». Таким образом, кагал саботировал набор в армию, умело манипулируя числом призывников первого разряда{868}.

Именно кагал, утверждает Хоментовский, — главный враг призыва, поскольку он имеет огромное влияние на формирование призывных списков в городских управах путем прямого подкупа. Здоровые и крепкие дети богатых евреев в малолетнем возрасте Приписываются в ополчение, поэтому «крепкие евреи не встречаются в рядах войск»{869}. Хоментовский анализирует реакцию евреев Минской губернии на правительственные меры по борьбе с уклонениями и приходит к неутешительным выводам: всякий раз евреи умудряются отыскать новую лазейку в законодательстве, позволяющую им манкировать обязанностями службы{870}. Таким образом, согласно Хоментовскому, еврейский финансовый капитал, пребывающий в сговоре с раввинатом, непобедим{871}. Иными словами — кагал при участии еврейского капитала всегда найдет выход из положения, чтобы освободить своих единоверцев от священного долга — несения воинской повинности. И тем не менее находка Брафмана так и осталась бы достоянием чиновников, заглядывающих в его антисемитский шедевр как в справочник по быту и нравам современного еврейства, если бы не Всеволод Крестовский, превративший «кагал кагалов» в средоточие антиеврейской военной доктрины. Приняв фантазии Брафмана за чистую монету, он опубликовал восторженную рецензию на его книгу{872}, а впоследствии вдохнул в брафманскую антиеврейскую риторику новую жизнь{873}.

Всеволод Крестовский, один из крупнейших русских бульварных писателей{874}, был фигурой скандальной. Маститый литератор отмечал, что уже в молодости Крестовский был «фат и популист»{875}. Став известным писателем, небесталанным эпигоном Эжена Сю и студентом Петербургского университета, в самый разгар эпохи Великих реформ Крестовский неожиданно порвал со своим свободомыслящим историко-философским окружением и поступил юнкером в армию. Его современники справедливо усмотрели в этом поступке либо попытку спрятаться от обвинений в плагиате (у Помяловского), либо намерение бросить вызов либералам{876}. Демократически настроенные литераторы устроили ему обструкцию, а консерваторы — особенно из кругов, близких ко двору, — отнеслись к его поступку с симпатией и взяли Крестовского под опеку. Эта опека весьма пригодилась, когда Крестовский учинил очередной скандал: во время бракоразводного процесса ворвался в дом к присяжному поверенному Соколовскому и устроил там разбой. Только благодаря поддержке Крестовского со стороны в.к. Николая Николаевича и явному давлению на суд, Крестовский отделался двумя неделями гауптвахты{877}. Его репутация придворного военного писателя достигла апогея, когда Крестовский стал получать заказы непосредственно от Александра II и был взят им под покровительство. Достаточно сказать, что, когда Крестовский завершил работу над книгой по истории лейбгвардии Уланского Его Величества полка, царь взялся самолично вычитывать корректуру книги.

Однако настоящую славу Крестовскому принесли не мелкие выходки и скандалы, а крупный жанр. Кроме множества военных очерков и статей, опубликованных в газете «Свет», книг и очерков о путешествиях по восточным и западным окраинам Российской империи, опубликованных в «Гражданине», «Русском вестнике» и «Московских ведомостях», Крестовский написал несколько романов — прежде всего антипольскую дилогию «Кровавый пуф» и антиеврейскую трилогию «Тьма Египетская», «Тамара Бендавид», «Торжество Ваала»{878}. Бесспорно талантливый беллетрист, к тому же, в отличие от многих русских писателей, неплохо владеющий языком идиш, Крестовский сыграл ключевую роль в формировании антиеврейской идеологии, прежде всего среди своих главных читателей — военных высшего и среднего уровней{879}.