Чтение онлайн

Борьба с милитаристскими настроениями занимала особое место в системе пропаганды Бунда, особенно накануне Русско-японской войны{744}. Главную задачу Бунд видел в том, чтобы разоблачать ложный патриотизм и призывать к революционной борьбе против самодержавия, борьбе справедливой, в отличие от несправедливой и позорной войны царизма на Дальнем Востоке{745}. В 1904–1905 гг. Бунд широко оперировал тем самым лозунгом «превратить войну империалистическую в гражданскую», на котором строилась впоследствии тактика большевиков в 1914–1917 гг. Судя по популярности антивоенных листовок Бунда среди крестьян, ожидавших призыва, и даже среди солдат, попавших в плен, агитация Бунда велась успешно. Однако у нее была и другая задача, не менее важная с партийной точки зрения, а именно — борьба с внутренним врагом. В антивоенных листовках Бунда, распространявшихся как на русском, так и на идише, среди самых яростных врагов еврейского пролетария фигурировали еврейская буржуазия, раболепски приветствующая военную кампанию, сионисты, подпевающие ура-патриотическому хору, и раввины, благословляющие еврейских солдат на бойню{746}. Трудно поверить, что Бунд не отдавал себе отчета в том, что такого рода заявления производили весьма различное впечатление на еврейского и на русского солдата, особенно негородского происхождения. Последний, охваченный благородным бунтарским порывом, прочтя такую листовку, утверждался в своих антиеврейских настроениях и готов был видеть в любом мелком еврейском торговце эксплуататора и кровососа. Парадоксально, что, пытаясь вести антипогромную работу в армии, своими узкоклассовыми выпадами Бунд одновременно накалял антиеврейские страсти. Неудивительно, что свидетельства о попытках рядовых солдат предотвратить еврейские погромы перед революцией и в разгар революционных событий столь скудны.

К началу русской революции военно-революционные комитеты Бунда действовали в Витебске, Вильне, Гомеле, Гродно, Житомире, Риге и Ченстохове. Тиражи воззваний и листовок выросли значительно. На каждый полк одного из северо-западных округов в марте — июне 1905 г. приходилось от 300 до 500, а к концу года — от 700 до 3500 листовок{747}. Такие масштабы агитационной деятельности привели к необходимости распространять листовки непосредственно через еврейских солдат. Через них листовки попадали в казармы, в палатки, на кухни, в канцелярию, на дорожки военных лагерей и в лазареты. В подавляющем большинстве случаев содержание бундовской агитации соответствовало общепринятой социал-демократической платформе. Так, например, среди членов Ченстоховской военно-революционной организации было немало поляков и евреев, занимавшихся распространением листовок и агитацией в Полоцком полку. Менаше Герман (Гершхорн) и Александр Федорчук, еврей и украинец, оба — полковые писари и члены революционной группы, распространяли листовки на идише с текстом о булыгинской Думе. Листовка призывала солдат ответить Думе лозунгом: «Долой самодержавие, да здравствует демократическая республика!»{748} Вместе с тем листовки Бунда не содержали ничего специфически еврейского: мы не найдем в них ни требований отменить черту оседлости, ни призыва к установлению еврейского равноправия.

Особую популярность листовки Бунда завоевали в разгар Русско-японской войны. Рижский военный комитет, отчеты которого попали в партийную прессу, дает любопытную картину организованной работы в армии во время Дальневосточной кампании. Рижский комитет был создан Федеративным Комитетом Латвийской РСДРП и Бундом на беспартийной основе. В 1904–1905 гг. комитет распространял прокламации в Вяземском, Старорусском, Малоярославском, Новоторжском пехотных полках и в 29-й артиллерийской бригаде. Из 700 листовок, разбросанных в Вяземском полку в августе 1904 г., докладывал комитет, в руках начальства оказалось всего 147. Такой показатель означал не только то, что солдаты, нарушая приказ начальства, отказывались сдавать найденные листовки, но и то, что комитет имел своих людей в полковой канцелярии и мог высчитать коэффициент полезности мероприятия{749}. Комитет еженедельно собирал солдатские кружки (по 50 чел.), а перед отправкой в летний лагерь устроил собрание в лесу и опубликовал в «Последних известиях» резолюцию собрания (№ 236). Разумеется, не все военные организации могли похвалиться такими успехами. Вести пропаганду среди русских, латышей и евреев оказалось делом сложным, но выполнимым. Совсем иначе дело обстояло в полках, где большинство солдат были выходцами из центральных губерний. Гродненский военно-революционный комитет Бунда жаловался на косность многих солдат — чувашей, черемисов, татар, беспрекословно подчиняющихся начальству. И хотя солдаты не боялись читать листовки открыто, даже в солдатских чайных, тем не менее вести агитационную работу было чрезвычайно трудно. И все-таки за несколько лет работы комитету удалось добиться некоторых успехов: в конце лета 1905 г. в еженедельных сходках участвовало до 110 солдат, представителей полковых комитетов Пермского, Вятского, Петрозаводского, части Устюжского пехотных полков, 26-й артиллерийской бригады{750}.

К 1905 г. еврейские солдаты, с их допризывным опытом пропагандистской работы, оказались в роли ведущих армейских агитаторов. Военные власти испытывали растерянность: полиция требовала от военно-судного управления привлечь агитаторов к ответственности за антиправительственную деятельность, тогда как сами воинские начальники не находили в их действиях состава преступления и полагали, что они не обязаны заниматься преступлениями, совершенными за пределами армии{751}. Находясь вне пределов досягаемости полицейского управления и компетенции военного суда, солдаты-агитаторы на короткий, но вместе с тем важный предреволюционный период получили свободу деятельности в армии. Так, Ицка-Залман Левин, канонир 40-й артиллерийской бригады, Гершон Бирковский, рядовой Усть-двинского пехотного полка, и Арон Милявский, рядовой 29-го Черниговского полка, были привлечены до поступления на службу к формальному жандармскому дознанию. Их обвиняли в «расклейке и подбрасывании» преступных прокламаций «К товарищам новобранцам». Дело троих солдат из евреев пересылали из управления Министерства юстиции военному министру, затем в военно-судное управление и в конечном счете вынесли решение: никаких свидетельств вины не обнаружено, дело прекратить. Причем генерал-лейтенант Маслюков даже отменил рекомендованный управлением «негласный, но бдительный надзор»{752}.

Агитация, проводимая еврейскими солдатами, не была чем-то исключительным: агитацию вели и жители городов, где квартировали войска. Распространение листовок между 1905 и 1907 гг., при том что оно было наказуемо, представляло собой неотъемлемую черту социального быта, а не деяние героев-одиночек. Командир 62-й пехотной дивизии из Двинска жаловался: евреи в открытую раздают прокламации нижним чинам разных частей гарнизона, причем не на главных улицах города, а на своих; пьяницам «жиды прокламаций не дают»; городовые уклоняются от оказания содействия нижним чинам в деле задержания преступников; толпе евреев удается отбить задержанных; солдаты, добавлял уже от себя командир дивизии, «озлоблены на этих смуту сеющих жидов до последней степени». Тем не менее, утверждает командир дивизии, «я знаю, что жиды, несмотря на их происки, не надеются привлечь на свою сторону нижних чинов командуемой мной дивизии». Кроме двух последних заявлений, все остальные обвинения вполне соответствуют действительности. Два последних опроверг сам двинский полицмейстер. На требование командира дивизии вмешаться и прекратить раздачу евреями прокламаций нижним чинам полицмейстер ответил: «Пусть нижние чины меньше шатаются поодиночке по городу»{753}, дав понять, что солдаты сознательно ходят в еврейские районы за прокламациями и отдают себе отчет в своих действиях. Так что комдиву самому следует позаботиться о войсковой дисциплине.

При всем опыте и активности бундовских агитаторов за пределами армии свидетельства их агитационной работы среди солдат чрезвычайно скудны. Мы не находим бундовцев среди организаторов важнейших военных выступлений 1905–1907 гг. Классовый подход сузил масштаб бундовской пропаганды и снизил ее эффективность. Бундовская агитация против социального гнета никак не способствовала смягчению конфликта между солдатом крестьянского происхождения и еврейским мелким торговцем. И хотя впоследствии две главные революционнее партии, СР и СД, заимствовали и методы работы Бунда в армии, и поставили себе на службу сеть бундовских солдатских агитаторов, совершенно очевидно, что своей узколобой социалистической пропагандой, начисто лишенной национального содержания, Бунд косвенно провоцировал погромные настроения среди солдат.

Второй важнейшей политической группой, агитирующей среди солдат, были социалисты-революционеры (СР), опиравшиеся в своей программе на крестьянский бунт и индивидуальный террор{754}. В целом и до революции, и после СР рассматривали армию как крестьянский анклав и, призывая к бунту, взывали прежде всего к особой крестьянской ментальности солдата. В 1901 г. различные группы СР выразили желание объединить усилия, а первый свой учредительный съезд партия провела в 1905 г., однако непосредственную работу в войсках СР начали гораздо раньше — вероятно, уже в 1900 г., когда минская группа СР раздобыла у бундовцев свой первый печатный станок. Эта группа, именующая себя Рабочей партией политического освобождения России, среди восьми важнейших пунктов своей деятельности в мирное время четвертым пунктом — вслед за агитацией в среде интеллигенции и пролетариата — ставила ведение пропаганды в войсках{755}. И этот пункт не был пустой фразой — в самой первой программе объединенных групп СР 1901 г. работа в войсках приобрела очертания продуманной концепции: «…ввиду важной роли войск при учащающихся случаях стачек и аграрных бунтов мы, в числе прочих приемов подготовления революции, стоим за почти забытую теперь пропаганду и агитацию в армии, даже лучшие элементы которой, как мы могли убедиться в последнее время, оставлены в стороне современными пропагандистами»{756}.

На первый взгляд, работа в армии лежала в стороне от непосредственных интересов СР, тем не менее она была логическим следствием их партийной политики. СР отдавали себе отчет в том, что крестьянство еще не созрело для массовых выступлений, и потому работу в пролетарской среде следовало рассматривать как временную, но необходимую меру. Таким образом, призывы новобранцев из крупных городов затрагивали интересы СР. Кроме того, поскольку среди солдат пехотных полков крестьяне составляли подавляющее большинство, это обстоятельство также требовало включить войска в объект пропаганды СР. Позже, в разгар революции, СР предложили собирать в каждой волости комитеты сознательных крестьян, чтобы они оказывали воздействие на своих сыновей и братьев, служащих в войсках, «посылкой писем и наказов»{757}. Наконец, СР уделяли особое внимание регионам и социальным группам, находящимся в особо угнетенном положении и готовым к социальному взрыву. Среди таких групп СР называли сектантские поселения, местности, охваченные крестьянскими волнениями, голодающие губернии и пр. В целом для крестьянской солдатской массы рядовые из евреев были первыми и безусловными единомышленниками в деле революционной пропаганды. Если в полку нужно было найти помощника по распространению прокламаций, первый, к кому обращались, был еврейский солдат. Парадоксально, но черносотенная пропаганда, обвинявшая евреев в разложении армии, потрудилась для этого не меньше, чем Бунд{758}.

Накануне мобилизации 1904 г. новобранцы, которым предстояла отправка в Маньчжурию защищать мало кому понятные имперские интересы, оказались в числе тех самых социальных групп, на которые была обращена пропаганда СР. К этому времени, как докладывали СР в 1904 г. социалистическому конгрессу в Амстердаме, комитеты СР функционировали в 26 городах России, включающих Вильну, Курск, Нижний Новгород, Минск, Севастополь{759}. Циркуляр СР, разосланный всем комитетам партии в декабре 1904 г., отмечал, что война создала особо благоприятные условия для борьбы с режимом. Поэтому «комитетам следует быть осведомленными о том, когда в их местностях или смежных с ними предполагается мобилизация, и заранее готовиться к таковой стягиванием к себе агитаторов и заготовлением в достаточном количестве предназначенной для таких случаев литературы, когда же соберутся сами призывные и в них проявится крайняя степень недовольства в форме буйства, надо пытаться направить волнующуюся толпу на воинские присутствия… и вообще превращать такие волнения из стихийного буйства в сознательный отказ от следования на Дальний Восток»{760}.

Таким образом, «внесение оппозиционной и революционной заразы в войско» (по формулировке Чернова, одного из партийных руководителей) в течение пяти лет, предшествовавших первой русской революции, стояло на повестке дня СР как один из важных, но не первостепенно важных пунктов программы. 1905 год заставил СР пересмотреть свои приоритеты. Результаты солдатских выступлений в Кронштадте и Свеаборге, подготовленных СР, оказались настолько важными для дальнейшей судьбы революции, что на Первом съезде СР комиссия ЦК съезда поставила «агитационную и организационную работу среди войск» перед святая святых СР — террористической деятельностью{761}. А на Втором экстренном съезде СР 1907 г. один из участников съезда прямо заявил, что главные движущие силы революции — это железнодорожная стачка, переносящая революцию в деревню, и, разумеется, революционное движение в войсках. Готовясь к отчету о своей деятельности на Штуттгартском социалистическом конгрессе и подводя итоги своей деятельности во время революции, СР с гордостью отмечали ощутимые результаты своей работы среди войск: «Многочисленные военные организации, союзы офицеров, созданные нашей партией, литература и периодическая нелегальная пресса для пропаганды среди военных — все это свидетельствует, что наша партия глубоко интересуется этим вопросом и может сказать свое слово в этом вопросе на международном съезде»{762}.

Повторяя основные тактические приемы Бунда, СР также уделяли важное место пропаганде среди тех, кто оказался в призывных списках, но еще не попал в жесткие рамки казарменного быта. Если полиция заводила дела на новобранцев, замешанных в пропагандистской деятельности, следствие порой настигало их уже в армии. Так, в июле 1903 г. Меиру-Ицхаку Пилиповскому, рядовому 188-го резервного Красноставского полка, предъявили обвинение в государственном преступлении за хранение прокламаций противоправительственного содержания. Оказалось, что за год до этого, 7 ноября 1902 г., в г. Бердичеве городовой задержал некоего Хаима Бараца. По дороге в участок Барац выбросил хранившиеся у него бумаги — три экземпляра листовки екатеринославского комитета партии СР «К рекрутам-новобранцам», где рассказывалось о тяжелом положении отбывающих воинскую повинность. После допроса Бараца был произведен обыск у Пилиповского, в чьем доме Барац гостил накануне. У Пилиповского были найдены прокламации Бунда на еврейском языке «К еврейским рабочим рекрутам». Следствие предложило рядового Пилиповского после дознания отослать в дальний округ под бдительный надзор (в общем, достаточно мягкое наказание), однако резолюция Николая II, полученная статс-секретарем Муравьевым, налагала менее жесткое наказание: подвергнуть дисциплинарному взысканию{763}.