Чтение онлайн

Из многочисленных публикаций праворадикальной публицистики с необходимостью следовал один-единственный вывод: евреев следует удалить из армии. Весь правый лагерь прекрасно осознавал, что стоит Военному министерству принять соответствующий закон — и никаких препятствий для массового участия армии в окончательном решении еврейского вопроса в России не будет. За изгнанием евреев с военной службы последует отъятие у них тех немногих гражданских прав и свобод, которыми они еще пользуются: изгнание из всех высших учебных заведений, запрещение любой юридической и медицинской практики, бойкот еврейской торговли, вплоть до экспроприации еврейского капитала — как награбленного у армии — в пользу казны. Наконец, полноправный и широкомасштабный погром. Правая периодика открыто и закулисно обсуждала такого рода возможности, признавая, что распространение на евреев воинской повинности представляет собой серьезное препятствие осуществлению планов создания национальной армии{1014}.

Было бы наивно полагать, что у правых публицистов не было своей аудитории и что мало кто доверял их писаниям. Как справедливо отметил Ханс Роггер, «попытка ряда маньяков навязать свою волю государству» была небезуспешной{1015}. Призывы правых безусловно были услышаны, о чем свидетельствуют ответы высших военачальников на анкету по еврейскому вопросу, подготовленную и разосланную Военным министерством в 1912 г. Материалы анкетирования должны были стать основой изменений в новом военном уставе, вошедшем в силу в 1912 г. Однако обработаны они были позже, поэтому новый устав принимался без их непосредственного учета. Вопросы анкеты были адресованы начальникам некоторых Главных управлений Военного министерства, командующим военными округами, корпусным и дивизионным генералам — словом, высшей военной аристократии, знающей об отношении к евреям при дворе и в самом Военном министерстве. Резолюции Николая на предложениях губернаторов убрать евреев из армии («да, да и да», «я того же мнения»{1016}) не могли не дойти до ушей высшего военного начальства. Вряд ли можно назвать случайным тот факт, что среди опрошенных не было ни одного полковника. Все те, кто непосредственно сталкивался с еврейскими солдатами, а не судил о них, исходя из высочайшего на сей предмет мнения, разглагольствований консервативной прессы или ходячих предрассудков, анкеты не получили.

Результаты анкетирования оказались предсказуемыми. Двадцать восемь из опрошенных решительно высказались за изгнание евреев из армии. Их главный аргумент заключался в том, что евреи ослабляют силу армии, провоцируя революционные вспышки в войсках. Шестнадцать высказалось против изгнания и замены натуральной повинностью, поскольку служба в армии — священная обязанность и освобождение от нее евреев произведет дурное впечатление на другие национальности. Евреи, пользуясь своей изворотливостью, сумеют переложить тяжесть натуральной повинности на другие народности. Кроме того, откроется возможность избежать военной службы путем принятия иудаизма, а этим способом, надо ожидать, многие захотят воспользоваться. Евреи — необходимое зло, поэтому нужно оставить их в войсках, сохранив все ограничения по службе. Шестеро военачальников предложили сегрегационную модель: убрать евреев со строевой службы и создать из них особые мастеровые команды, сплошь еврейские, чтобы оградить армию от вредного влияния. Многие из опрошенных высказывали мнение, сформулированное генералом Мышлаевским: до пересмотра вопроса о евреях в государстве вообще не имеет смысла поднимать вопрос о них в армии. В итоге на материалах анкеты 12 января 1913 г. военный министр генерал Владимир Александрович Сухомлинов вывел свою резолюцию: «Исходным пожеланием признаю совершенное удаление евреев из армии»{1017}.

Тем не менее прагматические настроения возобладали. Сухомлинов, резко отрицательно относившийся к погромам и, судя по обвинениям правых, в какой-то степени симпатизировавший евреям, не поставил перед министерством и Думой вопроса об удалении евреев из армии{1018}. Устав 1912 г. воспринимался левыми думскими депутатами как антисемитский. Тем не менее на фоне мнений высших военных чинов и праворадикальной публицистики его следует оценивать иначе.

Последняя законодательная попытка ограничить права евреев в армии была предпринята непосредственно накануне и сразу после принятия нового воинского Устава 1912 г.{1019} Проект устава обсуждался в Думе на закрытых заседаниях. Время не благоприятствовало позитивному решению вопроса о еврейском призыве и условиях службы. Разоблачение Азефа, провокатора и агента охранки еврейского происхождения{1020}, убийство Столыпина Дмитрием Богровым{1021} и убийство, как убеждали ультраконсерваторы, евреем Бейлисом христианского мальчика Андрюши Ющинского{1022} неоднократно всплывали во время обмена репликами и обсуждений той или иной статьи устава как аргументы против еврейского равноправия.

Еще до устава, с момента созыва Второй Государственной думы вопрос о правовом положении евреев в армии занимал важное место в ее обсуждениях, а по мере подготовки России к войне превратился чуть ли не в ключевой. Правое крыло Думы неоднократно указывало на пресловутый еврейский недобор, лишний раз подчеркивая необходимость введения самых жестких мер к евреям черты оседлости в целом, тогда как левое крыло, прежде всего фракция народной свободы, считало недобор важным предлогом для критики репрессивных мер по отношению к еврейскому населению{1023}. Так, в апреле 1907 г. Военное министерство предложило Думе принять законопроект о величине контингента новобранцев призыва 1907 г. Главной целью проекта было значительное увеличение набора в армию. Обсуждение проекта привело к анализу цифр ежегодных недоборов. Среди трех основных факторов значительных недоборов предыдущих трех лет — наряду с отбраковкой по состоянию здоровья и значительного процента льготных — депутат от Волынской губернии Рейн назвал неявку евреев. По его словам, в 1906 г. из неявившихся 76 000 было 19 998 евреев; в 1907-м недобор составил 21 000, из которых 11 270 были евреи. Недобор еврейских рекрутов, по его словам, оказался в шесть раз больше, чем недобор рекрутов других вероисповеданий{1024}. Участвовавший в прениях депутат от Минской губернии Лашкарев предложил вообще отказаться от инородцев — поляков и евреев; «лучше открытый враг, чем тайный», резюмировал он{1025}.

В ответ на обвинения правого крыла депутат от Ковенской губернии Абрамсон выступил с подробным докладом, построенным, как и многие другие оправдательные выступления этого рода, на фактическом исполнении евреями воинской повинности, а не на бумажных показателях МВД и Военного министерства. По Абрамсону, бумажные данные недоборов объяснялись настойчивым стремлением Военного министерства завысить на полтора процента число необходимых еврейских новобранцев, т. е. на 11 722 призывника ежегодно. По его словам, такого количества призывников еврейское население дать не может просто потому, что их реально не существует. Цифры «бумажных» недоборов, зафиксированные в отчетах МВД, были, по мнению Абрамсона, обусловлены отказом местных полицейских властей признавать лицами, не попадающими под набор, умерших евреев, дважды внесенных в призывные списки и эмигрировавших. Подобные объяснения, скорее извинительные, чем что-либо объясняющие, в прошлом впечатления не производили. Абрамсон об этом знал и потому отказался развивать тему безалаберного ведения военной статистики, касающейся евреев. Вместо этого он применил «метод Рабиновича», а именно операции с данными о присутствующих в армии, а не об отсутствующих. Сопоставив процентный состав еврейского населения России и процентный состав евреев в армии, он продемонстрировал, что в 1907 г. 4 % мужского еврейского населения (2 471 000 из 62 477 000) дало русской армии 4,94 % нижних чинов (53 000 из 1 076 000){1026}. При сравнении мужского населения призывного возраста между 20 и 29 годами по империи и по еврейскому населению этот процент оказался еще выше.

Острая полемика в Думе по поводу евреев и армии, подготовка нового устава, а также предложение собравшегося в 1911 г. съезда Объединенного дворянства изгнать евреев из армии вызвали к жизни появление нескольких книг — С. Гинзбурга «Отечественная война 1812 г. и русские евреи» (1913), М. Усова (Тривуса) «Евреи в армии» (1911) и анонимной монографии «Война и евреи» (1912), авторы которых попытались на разном уровне и с разных точек зрения доказать, что евреи были и остаются настоящими патриотами отечества. Книга Усова, вызвавшая значительный общественный резонанс, представляла собой смесь субъективной апологетики и объективной статистики. В ней шесть частей. В первой, посвященной условию отбывания евреями воинской повинности, Усов собрал множество примеров, служащих доказательством самых мрачных представлений о положении евреев в армии. Примеры он заимствовал либо у Никитина и мемуаров «Еврейской старины», либо из антисемитских публикаций «Виленского военного вестника» и «Русского воина». Во второй и третьей главах Усов привел статистические данные по отбыванию евреями воинской повинности. Он подробно остановился на роли эмиграции в недоборах, но не дал социокультурного анализа приводимых статистических данных. В четвертой главе, построенной на сухой армейской и военно-медицинской статистике, — самой удачной и наиболее убедительной, — Усов опроверг легенду о слабосилии, неблагонадежности и боевой непригодности еврейских солдат. Он также сделал попытку поставить рост преступности среди еврейских солдат в зависимость от изменений военного законодательства. Две последние главы Усов посвятил выдающейся роли еврейских военных врачей в русской армии и положению евреев в армиях европейских стран{1027}. Разумеется, попыткой заменить беспристрастный анализ апологетикой Усов поставил себя под удар.

Первым на книгу Усова откликнулся генерал А.Н. Апухтин в газете «Русский инвалид»{1028}. Статья Апухтина продемонстрировала, какую сложную траекторию проделал ежедневный орган Военного министерства со времен филосемитских статей конца 1850-х годов. Генерал Апухтин отстаивал голые принципы, внушенные ему праворадикальной пропагандой, и до самозабвения упивался этими принципами. Еврей, по Апухтину, не может быть офицером потому, что солдат любого христианского вероисповедания будет относиться к нему как к «жиду», а не как к начальнику. Вот если бы евреи сохранили свое вероучение в чистом виде — «без примеси талмуда» — вот тогда их производили бы в офицеры. Апухтин кратко останавливается на антиеврейских законах, критикуемых Усовым. Его не смущает аргумент, что евреи обязаны сражаться за отечество, но не имеют права взглянуть на часовню в Москве, увековечивающую — наряду с подвигом русских гренадер — память шести еврейских воинов, погибших под Плевной. Он удивленно восклицает, демонстрируя поразительную нравственную глухоту: «Не менять же из-за шести человек закон, направленный против шести миллионов?» Не прав, по Апухтину, и депутат Шингарев, с думской трибуны защищавший евреев-военврачей. Евреев совершенно справедливо не допускают в армию, которую нужно уберечь от любого вида еврейского влияния, считает Апухтин. Тем более что евреям-врачам, работавшим в госпиталях в Русско-японскую войну, все виделось в черном свете и у них были «унылые лица». Впрочем, обращаясь к конкретному анализу рецензируемой книги, Апухтин корректен: он то и дело роняет, что он в таких-то вопросах не компетентен, что цифр он проверить не может. В совсем немногих случаях, когда он обращается к своему непосредственному опыту, ему на память приходят примеры доброжелательного и товарищеского отношения к евреям в войсках. Но в конечном счете генерала Апухтина — опытного военного — победил доморощенный политик.

За статьей Апухтина последовали другие, менее пространные реплики. Ф. Ковалевский предложил избавить армию от евреев, введя военный налог, поскольку ловля еврейских призывников и лечение мнимых еврейских больных ложится тяжким грузом на государственную казну{1029}. М. Полянский был убежден, что пребывание евреев в армии есть плод пагубного для России недоразумения. Он, полковой адъютант, обладающий, вероятно, и знанием живой армейской жизни, и опытом службы, аргументирует свою точку зрения расхожим набором из юдофобского лексикона: «Помимо всем известного отсутствия у евреев призвания и склонности к военной службе, ни для кого не тайна, что за спиной каждого еврея стоит кагал, составляющий таинственную и могущественную общину, которая деспотически управляет своими членами»{1030}. А. Смирнов, судя по его статье — также строевой офицер, — совершенно уверен, что отношение к евреям в армии вполне справедливое, но что евреи не приспособлены для защиты отечества и нежелательны на нестроевых должностях{1031}.

Наконец, на книгу Усова откликнулся «Военный сборник» — сухой, но вполне академичный и профессиональный журнал Военного министерства — статьей Тифона [Далинского]{1032}. К слову заметим, что в «Военном сборнике» ни в десятые годы, ни раньше не появлялось столь слабых, плохо написанных и совершенно неаргументированных статей, как эта. Тем более знаменательно, что ее все же поместили в официальном журнале министерства. Далинский назвал «ненадежными» все цифры, приводимые Усовым, не предложив никаких контраргументов и безапелляционно заявив, что все выводы Усова — ненаучны, тенденциозны и неубедительны. Расправившись походя с тщательнейшей аргументацией Усова, Тифон предложил свою версию проблемы «евреи в армии», свалив в кучу расхожие штампы черносотенной критики и даже не потрудившись выстроить из них нечто целое. По Далинскому, репрессивные меры против евреев 1880-х годов были приняты просто потому, что в них «ощущалась необходимость». Эмиграцию он назвал дезертирством. Евреи, с его точки зрения, — трусы и подлые убийцы, на счету которых солдаты и офицеры, верные слуги царя, «подстреленные из-за угла сознательными семитами». В качестве бесспорных доказательств Тифон ссылается на убийство мальчика Ющинского в Киеве, солидаризируясь с обвинителями Бейлиса, и — небезынтересный факт — на Саратовское дело: «Если Усов не поленится и заглянет в журнал “Мирный труд” за август 1911 г., то там в статье Замысловского найдет акты процесса о ритуальном убийстве, совершенном евреями в Саратове в 1860-х годах прошлого столетия»{1033}. Так или иначе в меньшей или большей степени все эти авторы, кроме разве что осторожного Апухтина, соглашались с тем, что «евреям не место в армии»{1034}.