Чтение онлайн

Первое впечатление — что тут едва ли не клиника. Во всяком случае совершенно неадекватное восприятие реальности. Хотя вряд ли был в нашей литературе человек более спокойного и флегматичного нрава, чем Иван Александрович. И как в гоголевских “Записках сумасшедшего” за бредом преследования видятся реалии тогдашней России, так и тут: что-то в жизни прогрессивного литературного кружка так поразило совершенно не подготовленного к такого рода общению Гончарова, что у него развилась своего рода идея фикс. Гончаров и сам догадывается — тут не только в недоказанном плагиате дело: “В споре и у нас с Тургеневым поучительны и важны не сочинения наши, а нравы нашей эпохи, закулисная литературная сторона, даже, полагаю, необходимо для истории беллетристики — вся эта мелкая возня в муравьиной куче”. Потому что “разъяснение этих мелочей ведет к отысканию правды, а правда, где бы и в каком бы виде и маленьком деле ни явилась, всегда вносит свет, следовательно, и улучшение, прогресс в дела человеческие!”

Не будем излагать историю, о которой Гончаров рассказал так подробно. Напомним лишь, что не только у Ивана Александровича Гончарова общение с Тургеневым кончилось чем-то вроде шока. Иван Сергеевич, похоже, умел и любил обижать, особенно людей самолюбивых и простодушных. Умел углядеть больное место. Достоевского, который тогда был в литературном кружке Белинского новичком, уязвил так, что тот до конца дней кипел жаждой отмщения. Толстой, человек вполне светский, тоже после недолгой дружбы разошелся с Тургеневым навсегда из-за сестры. Ей Иван Сергеевич зря голову морочил, так что глубокая, но неуверенная в себе девушка в конце концов ушла в монастырь. Как Тургенев “доставал” менее знаменитых, у Гончарова рассказано. Например, как при всякой компании знаменитостей, при кружке толклись и люди безвестные, которым льстило знакомство с прославленными. Они надеялись, что тысячью мелких услуг они заслужат теплое к себе отношение. Иван Сергеевич гонял этих безвестных, как ему надобно было (Гончаров называет их имена: Дудышкин, Тютчев Н.Н., Анненков, И. Маслов, М. Языков — он от них натерпелся). Но вот Тургенев беседует с Гончаровым. “Я хочу написать повесть, — сказал он мне однажды, — вывести типы тупцов, тупых людей — вот, например, Николай Николаевич (Тютчев)”. Тем не менее тогдашняя тусовка была во многом такой же, как нынешняя: у Гончарова возникло ощущение, что он обложен, что за ним шпионят.

Вполне возможно, что все эти не очень занятые люди лишь тешились ссорой знаменитостей, лишь сплетни собирали и упивались своим участием в событиях. Но у начисто лишенного цинизма Гончарова все это вызвало ощущение всеобщей недоброжелательности и собственной уязвимости. Во всяком случае нам, живущим в век тусовок, нарисованные Гончаровым картины хорошо знакомы — независимо от того, было ли так скверно в их времена, в наши дело обстоит точно по писанному: и письма перехватывают, и сплетни распространяются со скоростью химической реакции.

Точно так же Гончаров, конечно, неадекватен, когда уверяет: Тургенев уехал во Францию не только из-за Полины Виардо, но и для того, чтобы свое писательское имя утвердить как главное русское имя, а Гончарова, наоборот, принизить. Но… вполне возможно, Ивану Сергеевичу в это время было не очень уютно среди коллег, им в разное время обиженных. Тем более что они с каждым годом становились все более знаменитыми. Возможно, отъезд, и правда, был вызван не только любовью и несовершенством русской жизни. Кроме того, из дня сегодняшнего видишь: идея первым явиться на “литературном рынке” Парижа очень продуктивна. А Тургенев сумел-таки стать в глазах западной публики первым русским писателем своего времени. Гончаров негодует: кто-то там поставил Тургенева в ряд с Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем… В наши дни столь же опережают в глазах западного читателя всех прочих российских писателей Виктор Ерофеев, Окуджава, Евтушенко. А то, что Гончаров едва ли не гордится тем, что никак не хлопотал об успехе своих романов, даже не давал их для переводов на другие языки, — так и тут его донкихотские претензии пришли в противоречие с новой, уже утвердившейся на Западе и начавшей утверждаться у нас новой моралью.

Вот Иван Александрович пеняет “нескромному” Тургеневу, что тот, будучи в Европе, никак не способствовал тому, чтобы переводились на европейские языки другие писатели. Русская литература, таким образом, выглядит как “Тургенев и другие”. И это правда. Другой вопрос, как к этому относиться. Ясно, однако, что времена Белинского, когда чужой талант вызывал восторг и желание помочь, уже миновали. Обидно было Гончарову ощущать себя глубоким провинциалом на фоне блестящей европейской знаменитости — тем более что Иван Александрович был уверен, что без его идей Тургенев не написал бы ни одного романа. Но поздно хватился. Хотя вопрос этот не так ясен, как кажется. То ли себя не похвалишь — как оплеванный сидишь, то ли, говоря словами советского поэта, “мелкие прижизненные хлопоты по добыче славы и деньжат к жизненному опыту не принадлежат”. Где правда? Посмертная судьба героев “Необыкновенной истории” доказывает: Гончаров столь же почтенный классик, как и Тургенев, их в школе преподают, их обоих нынешним детям одинаково лень читать. И то, что Гончаров несколько отстал было от своего времени, не заметил, как нравы переменились (подобно рыцарю печального образа), скорее делает его более симпатичным. Впрочем, нет, он все заметил — он принять не мог новых отношений: “Отрицание и анализ расшатали все прежние основы жизни, свергли и свергают почти все авторитеты, даже и авторитеты духа и мысли, и жить приходится жутко, нечем морально!” Написано это полтора века назад — а словно сегодня. Угадал Гончаров нашу маету, когда “жить… нечем морально”.

Он пал первой жертвой синдрома осажденной крепости (ОК), который потом захватил огромное число людей, стал государственным, можно сказать, мироощущением. А может, и мировым. Антисемитам виделся (и видится) всемирный сионистский заговор, а сионистам — глобальный мировой антисемитизм. Ставленники сталинского режима во главе с вождем всюду видели признаки вражеских происков — а жертвы, поколение за поколением, жили с ощущением, что за каждым их шагом глядит КГБ. В наши дни путь Гончарова — в пародийном варианте — прошел несчастный Виктор Черепков. Вот опять он говорит, что президент подослал во Владивосток своих кунаков и абреков, дабы погубить его, Черепкова. Но вспомним, что с ним проделывали, — будешь неадекватным! Наемные убийцы грезятся Тулееву и Березовскому, всему бывшему НТВ вообще и Киселеву в частности. И опять же нельзя сказать, что синдром ОК возник у них просто так, от плохой наследственности. Мы живем в стране, где каждый ощущает себя жертвой глобального насилия. Попробуйте сказать, что вам лично незнакомо это чувство — что вас унизили, ограбили, оклеветали и вас же виноватым объявили. Так что исповедь неадекватного автора “Обломова” не только литературный памятник, но и социологическое исследование, и предсказание.

Те, кто занимался литературой чуть больше, чем велит средняя школа, что-то слышали о том, как поссорились Иван Александрович с Иваном Сергеевичем. Но именно — что-то. А тут перед нами все, что было.

“Необыкновенная история” выходит в серии “Потаенная литература”. Обиду Гончарова от нас, его соотечественников, скрывали. Что же было в ней “крамольного”? А то, что снижался образ классика. Ставилось под сомнение то, что он изрекает лишь истины. Допустить, что человек из учебника не только описывает, как народ стонет под игом, провозглашает великое будущее, но сводит счеты (причем не поймешь сразу, кто прав), было невозможно. Потому что классик — авторитет. Покушение же на авторитет — намек на критику руководства. Издали “Необыкновенную историю” сгоряча в 24-м — и одумались.

Так что литературоведы получат свое (редкую книжку), а широкий читатель — свое. Узнает, как развивался синдром ОК. У Ивана Александровича есть любопытное рассуждение о том, что одни лишь деловые, профессиональные отношения не могут создать общение между людьми: “Мне казалось, и я потом убедился в этом, что одна литература бессильна связать людей искренне между собой, но что она скорее способна разделять их друг с другом. Во всех сношениях членов кружка было много товарищества, это правда, размена идей, обработки понятий и вкуса. Но тут же пристальное изучение друг друга — много и отравляло искренность, и вредило дружбе. Все почти смотрели врозь, и если были тут друзья, то никак не друзья по литературе”. Видимо, так же невозможны друзья по бизнесу. По политике. Вообще по работе. Видимо, людям подобают какие-то иные отношения. Но об этом — иные романы, иные книжки.

Татьяна БЛАЖНОВА

[Необыкновенная история]

В 1846 году, когда я познакомился с Белинским и с группой окружавших его литераторов и приятелей, между ними не было на лицо троих: И.С. Тургенева, В.П. Боткина и П.В. Анненкова. Последние двое были за границей, а Тургенев, кажется, в деревне.

О них часто говорилось в кругу Белинского, в котором толпились И.И. Панаев, Д.В. Григорович, Н.А. Некрасов, Ф.М. Достоевский (появившийся с повестью “Бедные люди”), позже явился А.В. Дружинин с романом “Полинька Сакс”. Кроме того, было тут несколько приятелей не литераторов: Н.Н.Тютчев, И.И. Маслов, М.А. Языков и некоторые другие{2}.

С Панаевым и Языковым я познакомился прежде у Н.А. Майкова (отца поэта{3}). Через последнего, т.е. через Языкова, я и передал Белинскому свой роман “Обыкновенная история”, для прочтения и решения, годится ли он и продолжать ли мне вторую часть? Роман задуман был в 1844 году, писался в 1845-м, и в 1846-м мне оставалось дописать несколько глав. Белинский, месяца три по прочтении, при всяком свидании осыпал меня горячими похвалами, пророчил мне много хорошего в будущем, говорил всем о нем, так, что задолго до печати о романе знали все — не только в литературных петербургских и московских кружках, но и в публике.

Собирались мы чаще всего у И.И. Панаева и у Языкова, у Тютчева — иногда все, гурьбой, что позволяли их просторные квартиры. Белинского посещали почти каждый день, но не собирались толпой, вдруг. У него было тесно.

Летом в 1846 году все разъехались — Белинский уехал, кажется, в Крым, Панаев с Некрасовым в Казань, а к осени собрались все в Петербург. Тогда этот кружок оставил Краевского и “Отечественные записки” и целиком перешел в “Современник” (с Белинским во главе), предпринятый Панаевым и Некрасовым, которые и поселились в одном доме.