Чтение онлайн

Однако это указывает лишь на общую тенденцию и ничего не говорит нам о причинах, которые позволили формирующемуся устройству действительно пойти в ту сторону, куда вела эта тенденция. Если бы обстоятельства того времени не способствовали росту по этой линии, то эти начинания, даже самые многообещающие и естественные, не привели бы ни к какому результату. В таком случае, чтобы назвать реальные причины сложившегося в церкви монархического правления, мы должны обратиться к тем благоприятным обстоятельствам, которые все как бы соединились вместе, чтобы выпестовать эту естественную тенденцию, к тем условиям, в которых оказалось это развивающееся церковное устройство.

Приступая к их рассмотрению, нужно прежде всего четко уяснить тот факт, что христианская религия не была одной из этих причин. Нет такой формы правления или организации, к которой она как религия непосредственно вела бы.

Более того, неизъяснимо важно и здесь, и на протяжении всего хода истории отделять церковь от христианства. Есть три совершенно разные вещи, связанные с историей этой религии, каждая из которых берет свое начало, свою возможность для роста в самом раннем христианстве, но все они порождены абсолютно противоположными причинами и живут практически независимой жизнью, во всяком случае жизнью, которой ни в коей мере не управляют остальные.

Одной из них является христианство, которое мы считаем просто религией; та личная вера и любовь к божественному Спасителю и божественному Отцу, раскрытому им, которая приводит индивида в сознательное единство с Богом и становится для него непревзойденной помощью в праведной жизни; та личная вера, которая существует, по-видимому, с равным совершенством и равно полными результатами при любой церковной системе и в любой форме догматического вероучения. То, что такая сила существует и что такие результаты проистекают из этих причин, ясно следует из подавляющего множества доказательств, ясных для любого, кто углубится в исторические детали, независимо от того, какая бы жгучая ненависть или смертельная жестокость ни вырастала из теологических разногласий, независимо от любого лживого интриганства, свойственного церковным распрям.

Вторая из них – церковь как организация, церковная система, правящий или политический институт. Основанная на группе людей, исповедующих христианскую религию, она тем не менее является результатом их политических, правовых, организационных побуждений, а не всего того, что связано с религией как религией. Казалось бы, это должно быть совершенно ясно любому, кто помнит, как прекрасно проявлялась одна и та же религиозная жизнь, как достигались одни и те же религиозные результаты при самых разных мыслимых формах организации. Ксаверий, Уэсли и Вулман [68] , невзирая ни на какие недостатки характера или нрава, равно являются примерами преобразующего и вдохновляющего влияния одной и той же силы.

Третья – система догматов, корпус богословских убеждений того или иного века или народа. Также основанная на главных фактах христианской религии, она не создается и не обуславливается ничем, связанным с христианством исключительно как с религией, а является всего лишь результатом научного инстинкта, естественной и неизбежной попыткой разума объяснить эти главные факты и оформить объяснения в разумной и логичной системе. Эти объяснительные теории очень отличаются друг от друга, и это неизбежно, поскольку они формируются при различных философских предпосылках и различных условиях веков и народов, но эти различия научных систем ни в малейшей степени не подразумевают каких-либо различий в главных фактах и переживаниях, которые они пытаются объяснить. Неоспоримо, что христианские секты, не отличаясь друг от друга какими-либо существенными религиозными истинами, вели между собой немало кровопролитных гражданских войн. По слабости их еще не полностью цивилизованной или христианизированной человеческой натуры разногласия казались им жизненно важными, столь же важными, как сам фундаментальный факт, который они пытались объяснить, и потому они сжигали и пытали ради того, чтобы спасти души людей.

Эти догматические и церковные системы вырастают из потребностей человеческой природы. Разум не может не искать философских объяснений знакомым фактам, и группа людей, находящихся под влиянием одних и тех же желаний и мотивов, не может не организоваться таким образом, который кажется им самым естественным. Но ни догматическая, ни церковная система любого времени и места не равны христианству. Причины, создавшие одну, не те, что создали другую, и на один комплекс причин нельзя возлагать ответственность за результаты, последовавшие из другого. Это различие настолько важно, что не может быть никаких заслуживающих доверия рассуждений о христианской истории, если они не принимают его во внимание; причины и следствия неразрывно переплетаются друг с другом, и итогом часто становятся ненужные ошибочные и ожесточенные споры.

Можно сказать, это избитые истины для современного религиозного мышления, но в исторических исследованиях и сочинениях ими так часто пренебрегали, что следует их подчеркнуть, даже рискуя повториться.

Что касается прямых причин, которые способствовали уже проявившейся в церкви тенденции к монархическому устройству, то самые сильные и действенные можно разделить на две группы: перемены, произошедшие в популярном понимании самого христианства, и влияние Рима.

В течение первых двух веков христианство, сравнительно, оставалось простой и духовной религией своих первых дней. Были сделаны две очень серьезные попытки изменить его характер, но безуспешно. Одной из них была попытка объединить его со старой еврейской системой, и если не принудить неиудея-христианина стать почти иудеем, то по крайней мере заставить христианство принять некоторые характерные формы и понятия иудаизма. Признаки этой борьбы между новым и старым можно увидеть в Новом Завете. Другой была попытка навязать христианству некоторые идеи восточной философии о природе сверхъестественного и устройстве Вселенной. Она породила ересь, известную как гностицизм, и привела к долгому и суровому соперничеству, закончившемуся, как и предыдущая борьба, сохранением всех существенных моментов раннего христианства.

Тем временем с самого незаметного начала первых дней развивалась богословская система и ритуалы. В обоих этих аспектах две первые попытки изменить характер христианства сыграли большую роль. Каждая ересь, достаточно сильная для сопротивления, решительно повлияла на развитие богословия, принуждая его к большей определенности вероучения и ясности утверждений.

Однако самой мощной силой, превратившей скудный теологический запас примитивных документов в обширную и сложную догматическую систему, была греческая философия. Мыслительные склонности греков не позволили им остановиться на нескольких простых фактах, которым учило христианство. В каждом мыслящем разуме они поднимают вопросы, которые они не могли не попытаться решить, и в этом труде на помощь себе они призвали свой философский гений и уже сформированную философию. К моменту обращения Константина эта теологическая система уже приобрела широкий масштаб, и уже шло обсуждение некоторых ее самых сложных вопросов.

Но, несмотря на все эти атаки на христианскую религию и дополнения к ней из внешних источников, она до середины III века оставалась практически без изменений. В нее приходили люди, не считаясь с трудностями и опасностями, потому что она отвечала на их религиозные потребности, и ее власть над ними была властью духовной веры.

Но христианская церковь начала быстро разрастаться, и ее социальное положение улучшилось, когда священники и епископы стали занимать влиятельные и властные позиции и управлять значительными финансовыми потоками, тогда люди стали приходить в нее и по другим мотивам, кроме убеждения, потому что это было модно или потому, что она предлагала заманчивые возможности для честолюбцев. Когда христианство стало религией двора и государства, эта тенденция значительно усилилась. Массы людей стали считаться христианами, не понимая, что это такое, принося с собой грубые религиозные концепции и привычки язычества, не способные понять духовные истины христианства, не участвуя во внутренней духовной жизни христианина.

Результат можно было легко предсказать. Никакая система, религиозная, политическая или философская, не способна пережить вторжение столь чуждого материала, не совпадающего с ее фундаментальными принципами, без серьезных потерь. Христианство неизбежно должно было опуститься до уровня язычества. В любых обстоятельствах нелегко сохранять живое восприятие высших духовных истин внутри человеческой массы. В такой же ситуации это было совершенно невозможно, и хотя, может, лучшие духовные люди никогда не теряли этих истин из виду, они постепенно уходили из религиозного сознания народа, а на их место приходило нечто более понятное и отвечающее более низким религиозным потребностям.

Пожалуй, самой яркой иллюстрацией этого процесса объязычивания является введение культа святых. Язычнику, воспитанному в политеистических представлениях, со своим божеством на каждую сферу жизни, было трудно понять христианскую монотеистическую идею. Единый Бог казался ему далеким и холодным, труднодоступным для молитв обычного человека. Ему нужно было поставить между собой и Богом более близкие и более человечные божества рангом ниже, знакомые ему по прежней религии, до которых ему было легче достучаться. Так появился христианский политеизм, который иногда ставил какого-то святого человека из прошлого на пьедестал языческого божества и приписывал ему особое покровительство над теми же занятиями или местностью, а иногда, как мы теперь уже можем видеть, превращая само языческое божество в христианского святого.