Чтение онлайн

Этот процесс, безусловно, сопровождался общей варваризацией римского общества, которая происходила в то же время и проявилась в языке, искусстве, военной тактике, да и почти во всех сферах жизни; а христианство она затронула главным образом через массу по существу не христианизированного материала, пришедшего в церковь. Получившийся в результате продукт, несомненно, оказал невероятно возвышающий и очищающий эффект на язычество империи. Истины, которые проповедовались через него и оставались в памяти благодаря ему, были намного выше и лучше всего, что было в прежней системе. Он, пожалуй, показал единственно возможную дорогу, по которой людские массы могли прийти к пониманию более совершенных идей, которым они должны были научиться, и у католической церкви есть некоторое оправдание для весьма схожего образа действий, который она приняла более сознательно в последующие времена при обращении в христианство языческих народов. Но, несмотря на все это, процесс обозначил весьма решительный поворот к более низкому уровню в народном понимании христианства.

Однако, хотя введение культа святых ярко иллюстрирует это объязычивание христианства, другой его результат был гораздо более важным в развитии устройства церкви, и это то, что называют экстернализацией христианства – его превращение из религии духовного в религию внешнего.

На место внутренней духовной жизни как определяющей характеристики христианина все больше и больше, по мере того как духовный аспект отходил на задний план, вставали формы, убеждения и принадлежность к зримой церкви. Если кто-то принимал теологию церкви, выполнял ее положения и регулярно ходил в какую-то из местных ортодоксальных церквей, он был христианином. Если он отказывался принять какой-то богословский момент и изгонялся из церкви или если по какой-то причине отсутствовал в пределах ее видимого круга, значит, он не был христианином независимо от своей конфессии [69] . Такую проверку было намного легче понять и применить, нежели прежние духовные концепции.

По мнению некоторых, трудно понять, как христианство вообще могло бы сохраниться в течение последовавших веков без этой плотной организации и без этого огромного корпуса богословия, считавшегося настолько важным, что его хранили перед лицом всех опасностей, и, поскольку оно было чисто интеллектуальным, его было гораздо легче сохранить во времена общего упадка, чем более глубокие духовные истины религии. Но все последствия заключались в том, что христианство в мире превратилось в определенную, зримую организацию, резко отделенную от нехристиан и еретиков, отличающуюся повсюду одними и теми же легко узнаваемыми внешними признаками и отметками, так что ее численность можно было легко подсчитать и измерить.

Когда идея такого четкого единства стала преобладать и когда она начала выражаться в общих церемониях и общем вероучении, тщательно подогнанных под признанные стандарты, совершенно естественно и даже неизбежно, что христианство сделало следующий шаг, чтобы сам факт образования столь универсального сообщества стал мощнейшим фактором в создании органа закона и администрации; иными словами, общего церковного правительства, которое должно было соответствовать комплексу уже сформированных ритуалов и доктрин, охранять его и регулировать. Постоянное стремление к идеальному единству привело к созданию реального.

Второй из двух главнейших причин, приведших к образованию единовластной церкви, был Рим – как комплекс влияний и идей, выросших из истории и положения Рима и Римской империи. Настолько важными и руководящими были эти влияния и идеи, что без них, можно сказать, единовластная церковь никогда не возникла бы.

Во-первых, Рим был столицей политического мира. Что может быть естественнее, чем то, что его стали считать и религиозной столицей мира? Тот факт, что патриарх Константинополя был епископом фактической столицы государства, был, пожалуй, самой важной причиной, которая распространила его власть над Востоком. Но даже после основания Константинополя Рим по-прежнему в каком-то особом смысле считался центральным городом и мировой столицей, и настроения, которые помогли епископу Константинополя, гораздо сильнее помогли епископу Рима, хотя он сам, возможно, и отказался бы признать этот факт.

Во-вторых, римский империализм был единственной моделью устройства, которой располагала ранняя церковь. По мере того как она начала перерастать в общую организацию широко разделенных провинций, едва ли она могла поступить иначе, чем принять форму единственного знакомого миру правительства и скопировать не просто названия, такие как диоцез [70] , но и его структуру и методы. Интересно, однако, что это было отнюдь не бездумное копирование, и наряду с ним также действовал и свободный политический гений, изобретая новые институты для новых потребностей, как, по крайней мере в самых характерных чертах, следует из значительной эволюции церковного совета.

В-третьих, опять-таки, как древнегреческий философский дух пробудился к новой жизни и силе в развитии богословской системы ранней церкви, так и былой римский гений политической организации и управления нашел новую область для действия и создал новую империю в лице института папства. В политической сфере для него уже не оставалось никаких возможностей. Его работа там закончилась, но в истории западной церкви прошла последовательность великих деятелей, людей с имперскими идеями и гением, которая напоминает ряд государственных деятелей ранних дней Рима, проделавших аналогичный труд. Римские епископы Юлий, Иннокентий, Лев и Григорий, каждый из которых первым носил это имя, и Амвросий, епископ Медиоланский – всего лишь примеры тех, кто, независимо от того, велики или малы были предоставленные им шансы усилить власть своего поста и создать определенные конституционные прецеденты, увидели в нем наиполнейшие возможности и использовали их к максимальной выгоде. Таковы были умы этих людей и атмосфера Рима, где любое влияние было императорским и все традиции – имперскими, и именно там впервые оформилась идея, что у единой великой церкви должен быть один глава, ее божественно рукоположенный примас в лице епископа Рима, сначала, конечно же, смутно, а затем все более сознательно – достаточно сознательно, чтобы создать согласованную рабочую модель, несмотря на все переменчивые обстоятельства их правлений.

Сюда же стоит включить и юридическую склонность римского интеллекта. Именно ей больше, чем чему бы то ни было, обязано возникновение колоссального корпуса богословия, соответствующего по характеру западному уму, системы не такой изощренно абстрактной, как восточная, но практичной, юридической и четко систематизированной. Она дала Западу как определяющему и организующему ядру совокупность собственных доктрин, независимых от восточных, и уверенную позицию отдельной церковной организации. Более того, гений его великого созидательного богослова, Блаженного Августина, одного из величайших в интеллектуальной истории мира, превосходит даже гении его великих созидательных понтификов. Труд Августина состоял в том, чтобы дать западной церкви, только начинающей обретать отдельное существование, кристаллизующий корпус мысли, необходимый для того, чтобы выразить в четких и научных тезисах то, за что она выступает и чем оправдывается ее отдельное существование. Церковь не осталась верна всем учениям Августина, и все же роль его богословия в эпоху строительства римской церкви можно легко понять по тому сильному конструктивному влиянию, которое оно оказало в последующий, более знакомый нам век, когда церковные организации прошли через новую стадию формирования в период Реформации.

Опять же сильнейшим влиянием обладала идея божественной и вечной империи Рима. В языческом сознании эта идея сформировалась под действием обширных завоеваний Рима, несомненно, в смутных поисках разумного объяснения столь необыкновенных успехов и столь беспрецедентного могущества. Эту же идею восприняли христиане и превратили в еще более широкую концепцию, добавив к ней мысль, которой были привержены так сильно, о растущем Царстве Христа, которое должно охватить собой весь мир. При этом они заложили основу того, что, по меньшей мере в смысле определенности концепции, справедливо было названо первой философией истории [71] .

Рим был для христианина, как и для язычника, основанной Богом империей, которой было суждено существовать вечно. Однако единый Бог занял место языческих в качестве божественного создателя, и его конечная цель, по вере христиан, состояла не в великой политической империи, а в одном великом духовном и религиозном единстве мира, которое возможно только в политической империи. Рим подготовил путь и предвосхитил Царство Христа. Влияние этой концепции на идею христианской церкви как образующей всемирное единство, организованное в едином правительстве, вряд ли можно переоценить. Тот факт, что сейчас мы можем облечь эту мысль в более определенные слова, чем мог даже Блаженный Августин в любом отдельном фрагменте, не говорит о том, что ее влияние не было глубоким, и нет никаких сомнений, что эта «идея Рима» была одной из самых могущественных сил в создании этой концепции необходимого церковного единства в вере и организации, которая является одним из краеугольных камней, более того, единственным основополагающим фундаментом римско-католической монархии.

В тесной связи с этой идеей божественной цели в истории следует, пожалуй, упомянуть возникшую в церкви веру, хотя мы не можем убедительно доказать, что она выросла из нее в особое положение, которое занимал апостол Петр. Более или менее сознательная вера в необходимое церковное единство, несомненно, должна была распространиться еще до того, как сложился подобный образ Петра, но как только он сложился, то стал сильнейшим фактором в установлении подлинного единства и превращении Рима в его центр. В отсутствие убедительных исторических доказательств трудно избежать вывода, что вера, будто провидение предназначило Риму быть религиозной столицей мира, была единственной основой предания о том, что Петр был его епископом. Две линии веры, безусловно, шли бок о бок, о чем свидетельствует следующее: буквальное толкование некоторых отрывков Нового Завета очевидно указывает на то, что Христос дал Петру власть над другими апостолами, поэтому церковь Петра должна иметь власть над другими церквями. Но божественный план истории превращает Рим в политическую столицу всего мира, следовательно, так предначертано Богом, поскольку политическое существует для религиозного, чтобы Рим стал мировой религиозной столицей. Итак, Петр, князь апостолов, основал свою церковь в Риме, столице, и по прямому указанию Христа, а также в силу очевидного божественного плана истории римская церковь возвышается надо всеми другими церквями.