Европа. Борьба за господство
Шрифт:
Борьба за господство в Европе, и особенно в Священной Римской империи, сформировала внутреннюю политику европейских стран. Она стимулировала возникновение публичной сферы, преимущественно внутри отдельных стран, но также и на «панъ-европейском» уровне. Споры о большой стратегии лежали в основе общественных дискуссий, и это сполна подтверждается всего двумя наглядными примерами. Утрата в середине пятнадцатого столетия владений во Франции привела к тому, что разгневанные англичане пожелали узнать, кто виноват в случившемся. [88] Дебаты выплеснулись за стены парламента и нашли отражение в широко распространившихся написанных от руки текстах. [89] Призывы привлечь к суду Уильяма де ла Пола, графа Саффолка, советника короля Генриха VI и лорда-распорядителя на его коронации, обернулись в итоге тем, что графа казнили за предательство английских интересов во Франции. Из Кента группа сельских мятежников двинулась на Лондон, чтобы высказать недовольство не только местными неурядицами, но также и тем, что у короля «дурные советники, ибо заморские земли потеряны, торговля расстроена, крестьяне страдают, море отошло врагу, Франция потеряна». [90] Сторонники дома Йорков говорили, что промахи короля привели к потере английских земель во Франции, сомневались в готовности оставшихся владений Англии на континенте, наподобие Кале, отразить нападение неприятеля и обвиняли Ланкастеров в том, что они собираются уступить эти земли Франции. [91] В конце шестнадцатого и начале семнадцатого столетия в Англии в основном велись разговоры о возвращении потерянных английских владений за Каналом. Затем общественный интерес сместился в сторону Нидерландов и Священной Римской империи. Голландские повстанцы и германские князья-протестанты повсеместно считались союзниками в борьбе с властью католиков-Габсбургов. В начале семнадцатого столетия многие англичане осуждали заключенный с Мадридом мир как капитуляцию перед тиранией и предательство интересов голландцев и континентальных протестантов в целом. [92] Вскоре гонения, которым подвергались германские протестанты, а также династические браки с Испанией и несостоятельность монархии Стюартов сделались основными темами английских политических дебатов. [93]
88
Maurice Keen, ‘The end of the Hundred Years War: Lancastrian France and Lancastrian England’, in Michael Jones and Malcolm Vale (eds.), England and her neighbours, 1066–1453 (London and Ronceverte, W. Va, 1989), pp. 297–311, especially pp. 299–301.
89
О существовании публичной сферы до изобретения книгопечатания и значимости английских войн: Clementine Oliver, Parliament and political pamphleteering in fourteenth-century England (Woodbridge, 2010), p. 4 and passim.
90
Cited in Helen Castor, Blood and roses (London, 2004), p. 60.
91
G. L. Harriss, ‘The struggle for Calais: an aspect of the rivalry between Lancaster and York’, The English Historical Review, LXXV, 294 (1960), pp. 30–53, especially pp. 30–31.
92
Alexandra Gajda, ‘Debating war and peace in late Elizabethan England’, Historical Journal, 52 (2009), pp. 851–78.
93
Noel Malcolm, Reason of state, propaganda, and the Thirty Years’ War. An unknown translation by Thomas Hobbes (Oxford, 2007), especially pp. 74–8, and Robert von Friedeburg, ‘“Self-defence” and sovereignty: the reception and application of German political thought in England and Scotland, 1628–69’, History of Political Thought, 23 (2002), pp. 238–65.
В Германии политические дискуссии стимулировались техническим нововведением – изобретением Иоганнесом Гутенбергом в середине пятидесятых годов пятнадцатого столетия печатного станка. Развитие гуманизма во времена Возрождения привело к появлению протонационалистической публичной сферы. Эти настроения зарождались на фоне упадка имперского государства и потери значимости Германии на европейской политической сцене. Немцы мнили себя наследниками Римской империи, в которой, как они полагали, были главным, пусть и не единственным, народом; они прекрасно понимали, что империю также населяли славяне и романцы (валлоны). Этот имперский патриотизм и национализм подпитывался военной угрозой с запада – посягательствами на германские земли со стороны Франции и Бургундии – и с юго-востока, где бесчинствовали венгры и турки. [94] Кроме того, национализм проявлялся в стремлении участвовать в деятельности имперских государственных органов и в призывах гуманистов, таких, как Иоганн Авентин, прилагать больше усилий к защите «германских свобод» от деспотизма Франции и прочих «хищников». [95] Раздавались требования покончить с коррупцией в германской церкви и остановить повсеместное беззаконие, что рассматривалось не просто как наведение социального порядка, а как внутреннее противодействие внешней агрессии. Словом, в постаревшей Священной Римской империи жизнь продолжалась. [96]
94
Almut H"ofert, Den feind beschreiben. T"urkengefahr und europ"aisches Wissen "uber das Osmanische Reich 1450–1600 (Frankfurt, 2003), and Robert Schwoebel, The shadow of the crescent. The Renaissance image of the Turk (1453–1517) (Nieuwkoop, 1967).
95
Caspar Hirschi, Wettkampf der Nationen. Konstruktionen einer deutschen Ehrgemeinschaft an der Wende vom Mittelalter zur Neuzeit (G"ottingen, 2005), pp. 12, 159, and passim.
96
Alfred Schr"ocker, Die deutsche Nation. Beobachtungen zur politischen Propaganda des ausgehenden 15. Jahrhunderts (L"ubeck, 1974), pp. 116–45, and Joachim Whaley, Germany and the Holy Roman Empire, 1493–1806, 2 vols. (Oxford, 2011).
Внешняя политика европейских стран определяла политику придворную и порою даже приводила к падению и смене династий. Обстоятельства варьировались от страны к стране, но к началу семнадцатого столетия общую озабоченность вызывала именно обстановка в Священной Римской империи. По всему континенту неудачи (реальные или мнимые) Германии в Тридцатилетней войне вели к политическим изменениям. В 1618 году Франсиско Гомес да Сандоваль герцог Лерма, испанский министр и фаворит короля, лишился власти в Мадриде вследствие того, что не сумел защитить испанские интересы в Европе, и особенно в Священной Римской империи. [97] Его преемник Суньига снискал уважение своими достижениями там и умер обласканный королем в 1622 году; его место занял Оливарес, которого критиковали за увеличение расходов на реализацию испанской большой стратегии, прежде всего в Священной Римской империи. Аналогично в Париже французский министр Шарль д’Альбер герцог Люинь потерял влияние при дворе из-за провала своей немецкой стратегии, [98] как и «наследовавший» ему герцог Шарль Вьевиль. А вот кардинал Ришелье воспользовался своими успехами на этом поприще и тем самым возвысился при дворе.
97
Elliott, ‘Foreign policy and domestic crisis’, in Elliott, Spain and its world, especially, pp. 118–19.
98
Sharon Kettering, Power and reputation at the court of Louis XIII. The career of Charles d’Albert, duc de Luynes (1578–1621) (Manchester and New York, 2008), pp. 217–42.
В Англии внешняя политика привела, пожалуй, к наибольшим внутренним потрясениям. После того как в начале Тридцатилетней войны австро-испанский имперский союз «поглотил» Германию, английский парламент и население открыто выступили против короны. [99] Для оппонентов Стюартов Богемский конфликт происходил вовсе не в далекой стране и вовсе не между народами, о которых в Англии ничего не знали. В 1620 году сэр Джон Дэвис заявил в палате общин, что «Пфальц в огне, религия в огне; все прочие страны в огне… в опасности Соединенные провинции Нидерландов и весь протестантский мир». Следя за событиями на континенте, критики короля в парламенте видели «могучую и побеждающую партию… что стремится уничтожить все протестантские церкви христианского мира», и отмечали «слабое противодействие этой партии». [100] К 1642 году в Англии началась гражданская война, разделившая страну на два лагеря. Корона потерпела поражение в 1646 году, три года спустя монарха предали казни, и установился протекторат, который возглавил Оливер Кромвель. Потребность поддержать Пфальц и европейский протестантизм находила отражение в большом числе документов парламента военных лет. Если коротко, «Великий мятеж» против Карла Стюарта явился, по существу, выступлением против внешней политики Стюартов. Неудачи на международной арене привели к разногласиям дома. В итоге англичане в 1642 году стали воевать друг с другом, поскольку не смогли в достаточной мере защитить протестантизм в Европе в предыдущие двадцать лет.
99
Jonathan Scott, England’s troubles. Seventeenth-century English political instability in European context (Cambridge, 2000), and John Reeve, ‘Britain or Europe? The context of Early Modern English history: political and cultural, economic and social, naval and military’, in Glenn Burgess (ed.), The new British history. Founding a modern state, 1603–1715 (London and New York, 1999), pp. 287–312.
100
‘Resolutions on religion drawn by a sub-committee of the House of Commons’, 24 February 1629, in S. R. Gardiner, Constitutional documents of the Puritan revolution, 3rd rev. edn (Oxford, 1906), p. 78. On the rise of Calvinist internationalism in England see David Trim, ‘Calvinist inter – nationalism and the shaping of Jacobean foreign policy’, in Timothy Wilks (ed.), Prince Henry revived. Image and exemplarity in Early Modern England (London, 2007), pp. 239–58.
Чтобы сохранить конкурентоспособность в схватке за Европу, европейские страны стремились к внутренней консолидации или искали безопасность в рамках крупных союзов. Карл V хорошо понимал сложность согласованного управления Австрийским, Венгерским и Средиземноморским фронтами против турок, заодно с итальянским, германским и бургундским театрами военных действий против Франции и с германскими князьями-протестантами внутри империи. Поэтому он частично передал управление Священной Римской империей своему младшему брату Фердинанду и поручил тому оборонять Центральную Европу. В 1522 году Карл сложил с себя полномочия эрцгерцога Австрии ради Фердинанда, а девятью годами позднее вынудил германских князей назвать Фердинанда его преемником и будущим императором. Это решение имело важные последствия для государственного строительства на юго-востоке Европы. Фердинанд после крушения Венгрии спас от нашествия турок Богемию и Силезию, обезопасив свой северо-восточный фланг. [101] В 1530 году он сказал в Линце перед ландтагом, собранием представителей сословий: «Туркам невозможно противостоять, если Венгерское королевство окажется в руках эрцгерцога Австрии или другого германского князя». [102] После недолгих колебаний Венгрия и Хорватия присоединились к Габсбургам; в обоих случаях присоединение шло, по сути, как «общественный договор» и опиралось на уверенность в способности Фердинанда спасти европейцев от турок. [103]
101
Alfred Kohler, ‘Karl V, Ferdinand I und das K"onigreich Ungarn’, in Martina Fuchs, Terez Oborni and Gabor Ujvary (eds.), Kaiser Ferdinand I. Ein mitteleurop"aischer Herrscher (M"unster, 2005), pp. 3–12.
102
Quoted in Hans Sturmberger, ‘T"urkengefahr und "osterreichische Staatlichkeit’, S"udostdeutsches Archiv, X (1967), pp. 132–45.
103
Winfried Schulze, Reich und T"urkengefahr im sp"aten 16. Jahrhundert. Studien zu den politischen und gesellschaftlichen Auswirkungen einer a"usseren Bedrohung (Munich, 1978), especially pp. 270–97.
Еще более успешными в совместной защите своих прав и свобод оказались голландцы. В конце шестнадцатого столетия они быстро преодолели «партикуляризм», который, как предупреждал Вильгельм Оранский, ставит под угрозу борьбу с Испанией за независимость. В 1572-м штаты провинции Голландия избрали Вильгельма штатгальтером и поручили ему возглавить борьбу с Филиппом, а также провозгласили религиозную толерантность, чтобы не допустить гражданской войны. Тремя годами позднее к Голландии присоединилась Зеландия. В совместной декларации, принятой в октябре 1575 года, эти провинции заявляли: «Мы отказываемся подчиняться испанскому королю и ищем помощи других стран». В 1579 году Голландия, Зеландия, большая часть Утрехта и Гронинген подписали Утрехтскую унию. Была согласована комплексная система налогообложения, кредитования и финансирования армии. Вероятно, она превратила жителей Нидерландов в наиболее «обираемых» налогами в Европе и оказалась жизнеспособной только потому, что голландцы решили сами позаботиться о собственной безопасности и вершить свое будущее. Жители Нидерландов «присвоили» себе политику безопасности, подняли восстание сразу в нескольких провинциях по отдельности и яростно отстаивали свои привилегии. Именно давление конфликта породило Соединенные провинции Нидерландов. Голландцы нашли способ вести войну, а война сделала их голландцами. [104]
104
The declaration of 1575 is cited in Geoffrey Parker, The Dutch Revolt (Harmondsworth, 1990), p. 146. M. C. ’t Hart, The making of a bourgeois state. War, politics and finance during the Dutch revolt (Manchester, 1993), pp. 216–17, makes the point that war and state formation do not necessarily lead to absolutism.
В Англии требования международной политики привели к частичному радикальному переосмыслению способов снизить напряженность в отношениях между «метрополией» и периферией. Тюдоры опасались, что в недружелюбных руках Шотландия и Ирландия окажутся «черным ходом» в Англию или поспособствуют враждебному ее окружению. Вторжение Елизаветы I в Шотландию и установление в этой стране пресвитерианства во многом определили и обезопасили северные границы Англии, по крайней мере на время. Ирландия, где большинство населения оставалось католическим и где ожесточенно сопротивлялись английской колонизации (любой веры), доставляла куда больше хлопот. Следовало покончить с испанским проникновением в Ирландию и раз и навсегда устранить угрозу гэльского мятежа. Надлежало отыскать и удовлетворительное решение для укрепления своего влияния, особенно с учетом того, что враждебные государства, как предупреждал в 1560 году советник Елизаветы I Уильям Сесил, «за последнее время намного усилились и уже далеко не таковы, какими были ранее, тогда как Англия остается одинокой и не увеличила своего могущества». Поэтому Сесил рекомендовал «объединить силы», соединив «два королевства» [Англию и Шотландию], и «привязать» к ним Ирландию, что «заслуживает внимания»». В 1603 году после кончины Елизаветы династическая преемственность возвела на английский престол шотландского короля, который под именем Яков I стал королем Англии и Шотландии. Через несколько лет он начал «заселение Ольстера», экспроприируя земли у ирландских землевладельцев-католиков и передавая во владение протестантам – шотландцам и англичанам. Тем самым Яков обезопасил западный фланг своего королевства и положил начало совместным действиям Англии, Шотландии и Ирландии на международной арене. [105]
105
Jane E. A. Dawson, ‘William Cecil and the British dimension of early Elizabethan foreign policy’, History, 74 (1989), pp. 196–216 (Cecil quotation p. 209). О восприятии Шотландии в “европейском” контексте: Roger A. Mason, ‘Scotland, Elizabethan England and the idea of Britain’, Transactions of the Royal Historical Society, Sixth Series, 14 (2004), pp. 279–93 (especially p. 285). Иакже: William Palmer, The problem of Ireland in Tudor foreign policy 1485–1603 (Woodbridge, 1995), p. 79 and passim, and Brendan Bradshaw and John Morrill (eds.), The British problem, c. 1534–1707. State formation in the Atlantic archipelago (Basingstoke, 1996).
Подобные процессы консолидации происходили также в Северной и Восточной Европе. Упадок Тевтонского ордена и освобождение его территорий на Балтике привели к всплеску местного патриотизма, грозившему затопить регион. В 1558 году русский царь Иван Грозный захватил Нарву в Северо-Восточной Ливонии. В начале шестидесятых годов шестнадцатого столетия русские заняли часть Северной Польши. Приблизительно в то же время шведы аннексировали северную половину современной Эстонии. Окруженные со всех сторон Габсбургами и укреплявшимися на глазах шведами, русскими и турками, более слабые государства региона стремились заключить территориальные сделки и остаться конкурентоспособными во все более враждебном окружении. В 1561 году тевтонские рыцари объединились с Великим княжеством Литовским, а восемью годами позднее совместно, согласно Люблинской унии, образовали единое государство с поляками. Это новое польско-литовское государство простиралось от Балтики чуть ли не до Черного моря. Оно увеличилось еще больше, когда в 1592 году польский король Сигизмунд III Ваза унаследовал шведский престол. Польско-шведский союз позволял надеяться на сдерживание как русских, так и Османской империи.
Главным при образовании и консолидации государств являлся вопрос меньшинств, преимущественно религиозных. В шестнадцатом и в начале семнадцатого столетия правительства многих европейских стран пытались понять, каким образом ассимилировать эти меньшинства – или их стоит подавить, или попросту изгнать? Снова будет достаточно двух примеров. Испанцы поступили следующим образом. Сотрудничество местных мусульман (морисков) с турками заставило короля Филиппа II ввести в 1567 году драконовские законы, согласно которым морискам надлежало за три года выучить испанский язык; по истечении этого срока считалось преступлением разговаривать, читать и писать на арабском языке, публично или в уединении. Морискам запрещалось носить мусульманские имена и ходить в национальной одежде. Филипп даже ополчился против общественных бань, посчитав, что они являются местами тайного омовения по исламскому обычаю. Когда протестующие мориски обратили внимание короля на непомерно высокие налоги, которыми их обложили, представитель короны ответил, что Филипп «ценит религиозность больше доходов». [106] В 1568 году мориски подняли восстание, и Филиппу для его подавления пришлось отозвать войска из Италии. [107] Подавив восстание, Филипп обвинил в измене всех морисков, не делая разницы между реальными мятежниками и прочими мусульманами. Около восьмидесяти тысяч морисков, закованных в кандалы, отправили в глубь страны. Примерно десять тысяч остались в Гранаде. Однако мориски продолжали доставлять постоянное беспокойство властям. Наконец в 1609 году Филипп III решил проблему кардинально: он переселил триста тысяч морисков (всех, живших в Испании) в Северную Африку. Многовековой мусульманской цивилизации Аль-Андалус пришел конец. [108]
106
Philip’s representative’s comments to the Moriscos are cited in Lynch, Spain under the Habsburgs, p. 227.
107
Hess, ‘The Moriscos: an Ottoman fifth column’, pp. 1–25.
108
Mar Jonsson, ‘The expulsion of the Moriscos from Spain in 1609–1614: the destruction of an Islamic periphery’, Journal of Global History, 2 (2007), pp. 195–212, stresses the security dimension, especially p. 203.
В других случаях правительства проявляли веротерпимость, поскольку они искренне верили в мирное сосуществование различных конфессий, либо считали, что веротерпимость укрепляет сплоченность страны, либо по той причине, что группировки, которые придерживались иных религиозных убеждений, были слишком сильны, чтобы с ними расправиться. Так, император Фердинанд I не притеснял протестантов, дабы мобилизовать население для борьбы с турками. [109] Наибольшую снисходительность к иноверцам выказывал сын Фердинанда император Максимилиан II. В 1571 году он подписал указ (Assekuration), закреплявший за австрийскими князьями-лютеранами право исповедовать в собственных владениях любые религиозные убеждения. Император надеялся покончить с религиозной враждой не только в Австрии, но и во всей империи и полагал, что это единственный способ привлечь германских князей к борьбе с агрессивными турками. Коротко говоря, внешние угрозы привели к совершенно разным практикам двух ветвей династии Габсбургов.
109
О религиозной терпимости и мобилизации против османов: M. A. Chisholm, ‘The Religionspolitik of Emperor Ferdinand I (1521–1564)’, European History Quarterly, 38, 4 (2008), p. 566.
Европейцы расходились во взглядах на то, какая система, авторитарная или репрезентативная, больше подходит для завершения борьбы за Европу. Флорентийский государственный деятель и писатель Никколо Макиавелли изучал этот вопрос в своих сочинениях «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия». Данные книги представляли собой первую попытку систематически осмыслить сложившуюся геополитику и ее влияние на внутреннюю структуру европейских государств. В предисловии к первой книге «Рассуждений» Макиавелли описывал государства как сообщества, где люди живут вместе, потому что «так удобнее и гораздо легче защищаться». Однако этого не добиться без применения «силы». Макиавелли признавал, что «нынешним государям и современным республикам должно стыдиться, если у них нет войск для нападения и защиты». Целью идеальной республики является не установление общественной добродетели само по себе, а принятие наилучших стратегических решений и мобилизация сил государства для их выполнения. [110] Макиавелли предостерегал: «Нет ничего ошибочнее общего мнения, утверждающего, что деньги суть пружина войны».
110
Niccol`o Machiavelli, The discourses, ed. Bernard Crick (Harmondsworth, 1970), with quotations (in order of appearance) on pp. 98, 100–102, 152, 168, 300, 252, 255, 130, 124, 259 and 122–3. See also Mikael H"ornqvist, Machiavelli and empire (Cambridge, 2004).