Чтение онлайн

Борьба за господство на международной арене также способствовала европейской экспансии. В конце пятнадцатого и начале шестнадцатого столетия Фердинанд II и Изабелла, правители Кастилии и Арагона, равно как и португальские монархи, перенесли войну с маврами в Северную Африку, [127] где захватили несколько анклавов, чтобы лишить османов плацдарма для нападений на юг Пиренейского полуострова. Одновременно начались поиски новых морских путей и неисследованных земель. В середине восьмидесятых годов пятнадцатого столетия Христофор Колумб заинтересовал монархов Португалии и Испании идеей найти путь в Индию через Атлантический океан. Правда, отправляясь в опасное путешествие, Колумб жаждал не только славы, но и намеревался обогатиться, как и другие исследователи, и те, кто их финансировал. Однако конечной целью опасного предприятия являлись поиски «базы» для атак на незащищенный фланг Османской империи и освобождение Иерусалима от турок, причем Колумб описывал эту задачу во все более возвышенных тонах. Обнаружение новых земель за морем открывало не только очередной фронт в противостоянии с турками, но и предоставляло ресурсы для подготовки к возвращению Святой земли. [128]

Колумб отплыл в 1492 году, имея на руках грамоты, подписанные Фердинандом и Изабеллой. Он взял на борт переводчика с арабского (еврея, обращенного в христианство) и пообещал, что «вся прибыль от предприятия пойдет на освобождение Иерусалима». [129] Однако вместо того, чтобы достичь Индии и отыскать союзников против мусульман, Колумб приплыл в Карибское море, где вскоре основал колонию. Аборигенов Америки стали называть «индийцами». Словом, открытие Америки стало следствием борьбы европейцев с Османской империей, а колонизация Нового Света стимулировалась соперничеством между западными державами. Тем временем португальцы осваивали западное побережье Африки. Чтобы две иберийские державы не «манкировали» крестовыми походами и не враждовали между собой, папа римский в июне 1494 года предложил заключить Тордесильясский договор, испано-португальское соглашение о разделе сфер колониальных завоеваний. Линией разграничения стали острова Зеленого Мыса. К западу от них новые земли отдавались Испании, к востоку – Португалии. В 1497 году португальский мореплаватель Васко да Гама отправился в Индию вокруг Африки. Обогнув мыс Доброй Надежды, он в следующем году прибыл в Индию, открыв новый, более удобный путь в эту страну. [130] Когда Колумб в 1502 году отправился в свое четвертое путешествие на поиски Индии, он рассчитывал сойтись в море с Васко да Гама, который шел встречным курсом. Через несколько лет португальцы уже пиратствовали на торговых путях мусульман в Персидском заливе и Красном море, причиняя ущерб их экономике. Запланированное окружение Османской империи стало вдруг реальностью.

Создание испанской заморской империи велось в соответствии с европейскими императивами, прежде всего ради того, чтобы использовать ресурсы Нового Света для смещения баланса сил в Старом Свете. В 1519 году Эрнан Кортес завоевал Мексику и ее запасы серебра для испанской короны. [131] Это завоевание превратило владения Габсбургов в мировую империю, над которой, как выразился поэт Лудовико Ариосто, «никогда не заходит солнце». [132] Новый Свет приобретал все большую значимость в балансе сил, но оставался при этом полностью подчиненным европейским потребностям. Испанская колониальная империя в Новом Свете при Карле почти не развивалась; ее главной задачей считалось поставлять ресурсы для удовлетворения амбициозных планов императора в Европе. Поток драгоценных металлов из Америки (обычно около четверти годового дохода империи) расходовался либо на военные кампании против французов, турок и германских князей, либо на покрытие займов в банкирском доме Фуггера из Аугсбурга (в последнем случае «индийское» золото служило гарантией обязательств императора). К примеру, вывезенные из Перу ценности стоимостью примерно два миллиона эскудо пошли на укрепление императорской власти в Германии и Нидерландах. Путешествия Карла в годы правления отчетливо характеризуют его приоритеты: он семь раз ездил в Италию, четыре раза – во Францию, по два раза был в Англии и Африке и сделал не менее шести длительных остановок в Испании, зато не менее девятнадцати раз посещал Фландрию и Германию (и никогда не бывал в Новом Свете). Карл считал себя наследником Imperium Romana (Римской империи), а не всего обширного пространства, ему принадлежавшего. [133] Коротко говоря, именно Священная Римская империя, а не разраставшаяся испано-американская, определяла императорский статус Карла и его амбициозные устремления. [134]

Борьба королевы Елизаветы на море с Испанией также обосновывалась стремлением англичан играть главную роль на европейской арене. Колониальное равновесие (как и его отсутствие) рассматривалось как часть общего равновесия сил. Английский мореплаватель и авантюрист сэр Уолтер Рэли заметил: «Кто владычествует на море, тот повелевает торговлей; кто повелевает торговлей, тот управляет мировым капиталом и, соответственно, миром в целом». Финансовые возможности Филиппа Испанского как короля Нового Света позволили испанцам упрочить положение страны в Европе. Английский писатель Ричард Хаклюйт в своей работе «Рассуждения о заселении Запада», написанной в 1584 году, отмечал, что, «благодаря своим несметным богатствам», Карл V «отобрал у французского короля Неаполитанское королевство, Миланское герцогство, а также владения в Италии, Пьемонте, Ломбардии и Савойе». Елизавета во второй половине шестнадцатого столетия финансировала экспедиции Фрэнсиса Дрейка не столько для того, чтобы прибавить к своей империи заморские территории, сколько с целью уменьшить финансовые потоки, поступавшие во Фландрию для содержания войск Филиппа. С началом Тридцатилетней войны англичане уверились в том, что на американские золото и серебро Испания финансирует не только собственные кампании в Европе, но и войну императора с германскими князьями-протестантами. Сэр Бенджамин Редьярд в палате общин в 1624 году заявил: «Сама Испания слаба людьми и лишена природных ресурсов», но ее «рудники в Вест-Индии» служат топливом «для чрезмерных амбиций и стремления к универсальной монархии». Другой парламентарий сказал, что наилучшей помощью осажденному Пфальцу будет «нарушить испанское судоходство у их берегов и лишить испанского короля его столовой посуды». Колониальная политика, обеспечение безопасности английских континентальных форпостов и непреложная безопасность самого королевства стали основными аспектами стратегии англичан в последующие примерно полтора века. [135]

Колонизация Нового Света сопровождалась религиозными и политическими неурядицами, «унаследованными» от Европы. [136] Пуритане, покинувшие Англию в двадцатых годах семнадцатого столетия и благополучно достигшие Массачусетса, не окончательно повернулись спинами к Старому Свету – совсем наоборот. Отчаявшись обрести благоденствие в Англии, а затем все сильнее разочаровываясь в Голландии, они сочли Америку местом, где можно подготовиться и взять верх над «антихристом» в лице европейских Габсбургов. Пуритане молились за реформы в Англии, за улучшение «жалкого состояния германских церквей» и за победу протестантизма. Английский колониальный деятель Джон Уинтроп в 1621 году (до отплытия в Новый Свет) с прискорбием отзывался «о дурных вестях из Богемии». Колонисты внимательно следили за новостями из Женевы, Лейдена, Гейдельберга и Страсбура, равно как и из Англии. Они переживали за судьбу Пфальца и радовались успехам шведского короля Густава Адольфа. Некоторые из них – к примеру, сын губернатора Уинтропа Стивен – вернулись в Англию, чтобы принять участие в гражданской войне на стороне парламента. Но на практике их поддержка мало что значила. [137] Джон Уинтроп говорил пуританам, что их убеждения должны казаться «сияющим городом, стоящим на верху горы, на который устремлены глаза всех людей». Здесь прославлялась не обособленность колонистов, а их причастность христианскому миру и обязательства, проистекающие из этой причастности. Пуритане старались спасти Европу от скверны своим примером и своими усилиями. Американские колонисты, сторонники парламента в Англии и европейские протестанты были связаны вместе «общностью судьбы». [138]

Центральное положение Германии нашло отражение в том факте, что два наиболее важных европейских соглашения касались будущего Священной Римской империи. В 1555 году Карл V, согласно Аугсбургскому религиозному миру, пошел на уступки протестантам. Ему пришлось разделить гигантскую империю Габсбургов на две части – испанскую и австрийскую. В том же 1555 году Карл V отрекся от испанского престола, а затем сложил с себя императорский титул. Испания, Италия и американские колонии отошли вместе с испанской короной его сыну Филиппу II, а австрийские и другие германские земли – к брату Фердинанду I, который два года спустя был избран императором. Испанских Габсбургов отделили от империи, и до Наполеона больше никому не доводилось править столь обширными владениями в Европе. Стоит добавить, что в Аугсбурге было принято положение «cuius regio, eius religio» – «чья страна, того и религия»: территории признают веру своего государя. Кроме того, по Аугсбургскому миру была узаконена секуляризация церковных земель, произведенная протестантами до 1552 года, а также установлено равноправие католицизма и лютеранства (но не кальвинизма). Таким образом, в Германии и на большей части Центральной Европы наступил мир – по крайней мере, на какое-то время.

Аналогично, Вестфальский мир (1648), который ознаменовал завершение соперничества в Европе, в которое были вовлечены Франция, Испания, Швеция, германская часть Священной Римской империи и другие европейские страны, во многом касался Германии. Заключение мира постоянно откладывалось, поскольку причастные к нему страны старались добиться честного и справедливого соглашения для себя. [139] Испания стремилась достичь единства с Австрийским домом и стратегической кооперации с Веной, а потому обе страны скептически относились к отдельному договору по Германии, в особенности такому, который зафиксирует аннексию Францией западных территорий империи. [140] Император надеялся заключить мир со Швецией и Францией и тем самым исключить дальнейшее вмешательство этих стран в дела Германии, а также сохранить столько полномочий, сколько сумеет. [141] Франция намеревалась покончить с испанским влиянием в Германии и таким образом избавиться от давнего враждебного окружения, а заодно умалить власть императора, закрепив право князей вступать в союзы с иноземцами, и лишить наконец Габсбургов «монополии» на императорский титул через запрет его прямого наследования. В самой Германии переговоры затягивались вследствие отказа императора допустить князей и других представителей сейма – кого он считал своими вассалами – к обсуждениям с французами. Однако пусть германские князья в середине семнадцатого столетия были разобщены ничуть не меньше, чем в начале века, они оказались едины во мнении, что необходимо восстановить единство империи перед лицом внешней угрозы. К примеру, католик-курфюрст Баварии сокрушался, что «зрелище», на котором унижают Германию, «может закончиться лишь одним: иноземные государи договорятся между собой о разделе империи». [142]

В конце концов ухудшение военного положения вынудило Габсбургов пойти на уступки в ключевых вопросах мирного соглашения, особенно в предоставлении германским князьям права вступать в переговоры с иноземными государствами. [143] Французы также согласились на компромисс, отказавшись настаивать на конституционном запрете Габсбургам наследовать императорскую корону. В результате в 1648 году были подписаны мирные договоры в Мюнстере и Оснабрюке, однако испано-французский конфликт на этом не завершился. В дальнейшем эти соглашения были совокупно названы «Вестфальским миром»; поколения специалистов по международным делам воспринимали и воспринимают этот договор как источник современных концепций суверенитета и невмешательства одних государств во внутренние дела других. [144] На самом деле целью подписанных соглашений было обуздать германских князей, активно добивавшихся суверенности, которая могла подвергнуть опасности конфессиональный мир в германской части Священной Римской империи и нарушить европейское равновесие сил. Соглашения также были рассчитаны на то, чтобы Германия не сумела объединиться под императорской властью, которая стала бы тяготеть к созданию единой монархии в христианском мире. Коротко говоря, предполагалось, что Священная Римская империя окажется достаточно сильной, чтобы не допустить междоусобицы в Германии, но недостаточно мощной для того, чтобы угрожать новому порядку в Европе.

Этот порядок предполагалось установить посредством дополнявших друг друга геополитических, конституционных, идеологических и конфессиональных реформ. Прежде всего, произошли территориальные изменения, которые трансформировали европейскую государственную систему. Испания наконец признала независимость Соединенных провинций, оставив себе Фландрию и Валлонию (Испанские Нидерланды). Швеция получила Западную Померанию (защитив тем самым свои южные морские границы), а также Бременское и Верденское епископства и с ними три голоса в германском сейме. Пфальц разделили на две части: Верхний Пфальц остался в католической Баварии (которой предоставили избирательный голос), а Нижний Пфальц возвратили протестанту Карлу Людвигу (вместе с имевшимся избирательным голосом). Всего в Священной Римской империи стало восемь курфюрстов. Главной уступкой князьям со стороны императора стало согласие на их право вступать в союзы с иностранными государствами. Правда, оговаривалось, что «такого рода союзы не должны заключаться против императора, империи и мира в Европе». [145] Надежды Франции на отстранение Габсбургов от власти в империи не оправдались. С другой стороны, потерпели фиаско и австро-испанские посягательства на установление единой монархии. Священная Римская империя, какой она грезилась Карлу V, перестала существовать.

Вестфальский мир признал сосуществование трех основных конфессий: римско-католической, лютеранской и кальвинистской. Было установлено, что в обновленной Священной Римской империи религиозные отношения – то есть все значимые отношения вообще – регулируются на основании компромиссов между представленными в сейме католиками и протестантами, а не большинством голосов. На местах правителям вменили в обязанность уважать права верующих, включая право обращения в другую веру; при этом было решено, что, если сам правитель принимает другую веру, он не может принудить своих подданных последовать этому примеру. Религиозным меньшинствам, которым в 1624 году пообещали веротерпимость, теперь гарантировали свободу исповедания, и было записано, что никто не может быть лишен государственной должности из-за своих религиозных воззрений. [146] Геополитические и идеологические положения Вестфальского мира были тесно связаны между собой. Швеция и Франция вступили в войну для защиты «германских свобод», и достижение этой цели, как они полагали, окажется достаточным для того, чтобы лишить Габсбургов возможности угрожать их собственной свободе и безопасности. Это мнение после заключения Вестфальского мира выразил шведский дипломат Юхан Адлер Сальвиус: «Теперь Балтийское море станет рвом, заполненным водой, Померания и Мекленбург – контрэскарпами, а другие германские земли – внешними укреплениями нашей безопасности». В тон этому заявлению высказался и канцлер Швеции: «Целью войны являлось восстановление германских свобод… и сохранение европейского равновесия». [147] Налицо была связь между свободами в государстве, балансом сил и правом на интервенцию для достижения этих целей. Франция и Швеция настаивали на том, чтобы их признали «гарантами» стабильности в Священной Римской империи и «свобод» ее отдельных земель. Коротко говоря, Вестфальские соглашения оказались этакой «хартией на интервенции»: фиксируя внутреннее конфессиональное равноправие в германских княжествах и международные гарантии их стабильности, договор предлагал политический рычаг для вмешательства во внутренние дела Священной Римской империи на протяжении конца семнадцатого и всего восемнадцатого столетия. [148]

Германия серьезно пострадала в ходе гражданской войны, а затем была унижена вторжением на свою территорию иностранных армий – если называть наиболее заметные, испанской, датской, французской и шведской. [149] Другие страны тоже понесли урон, но в значительно меньшей степени, чем Германия, ибо боевые действия велись главным образом в Центральной Европе. [150] Правда, не все части Германии потерпели ущерб, некоторых земель война почти не коснулась. [151] Все же население Священной Римской империи значительно сократилось – с двадцати одного миллиона жителей до тринадцати миллионов человек. Таких больших потерь населения в процентном отношении в мировой истории не случалось ни до, ни после Тридцатилетней войны. Это был своего рода смертный приговор, о котором постоянно вспоминали. В конце сороковых годов семнадцатого столетия князья, бюргеры и крестьяне ужасались последствиям многолетних военных действий: опустошенные поля, обезлюдевшие деревни, отравленные колодцы. При этом немцы испытывали двойственные чувства относительно уроков войны. Все соглашались, что империю следует держать в порядке, чтобы защитить Германию от господства иноземных властей (и от себя самой), но на этом единодушие завершалось. Возникали вопросы: следует ли княжествам обращаться за помощью к более могущественным соседям и тем самым избежать в дальнейшем военных конфликтов или лучше добиваться внутреннего согласия и укреплять свои вооруженные силы, чтобы устрашить неприятеля? Кто больше угрожает германским свободам – сами немцы или иноземные армии, которые вторгаются в германские земли, чтобы защитить эти свободы?