Чтение онлайн

— Лимонад-то горчит...

Что ж, пришлось нам потешить гостей...

Лихо выпили и за маму Люды. Очень дружно выпили за УМЭ, каламбурили напропалую; цветы в вазах, будто одобряя наши каламбуры, кивали головками.

Гамлет всех объединил, говорил о новых временах и о новом мышлении — жалко, если действительно новое мышление, новый Логос мы заменим всего лишь обновленным, запрещаемым ранее материалом: так, прибавим к Чернышевскому Владимира Соловьева, к Луначарскому — о. Павла Флоренского и тем ограни­чимся.

Мой коварный покровитель Смолевич деликатно отъединился; вместе с ним — волшебница Зоя Феликсовна.

— Что ж, пора мне,— шепнул в тесной прихожей.— И уж Зою Феликсовну я с собой уведу, мы с ней, смею надеяться, подружились. И о деле,— понизил голос,— о деле ни слова сегодня, будьте счастливы при любом решении вашем. И скажу заодно уж, даже если откажетесь, немедля ступайте в райисполком, подавайте заявление на расширение жилплощади...

— Но есть норма, Владимир Петрович...

— Норма нормой, а вы заслужили, выстрадали. Тридцать третий решил вам к свадьбе подарок сделать, у нас есть неучтенные фонды, лимит собственный. Там, в райисполкоме, сразу же идите в жилотдел, к инспектору Такому-то. Назовите свою фамилию, все пойдет как по маслу. Так что жить с Людмилой Александров­ной в любом случае не будете в тесноте. Всего наилучшего!

Он ушел, ведя под руку странную Зою Феликсовну.

Гости пьяно толклись в крохотной нашей квартирке, курить выбрались в кори­дорчик: ох, догадливы, с недавней поры обстоятельства таковы, что при Люде лучше бы не курить. Гамлет — он же партийный работник, уж ему-то по чину положено быть принципиальным — в стиле УМЭ многозначительно скаламбурил, что не следует, дескать, курить «прилюдно».

Надя носит посуду из кабинета, складывает; Люда фартуком повязалась, моет.

Темно-синяя осенняя ночь. Тепло.

Поторапливает таксист. Из подъезда вышли Людина мама, Надя. Гамлет дверцу им открывает, жмет мне руку:

— Желаю вам счастья.

Возвращаюсь в подъезд, поднимаюсь наверх.

Люда, я — мы вдвоем. Стол у нас раздвижной, мы сдвигаем его: пир окончен.

— Кстати, я со вчерашнего дня собираюсь тебе сказать. Я вчера в милицию заходила, оформляла прописку; паспортистка в жилищной конторе мне сказала, что так будет лучше, быстрее; вместе с ней я в милицию и пошла. Я ждала паспортистку, смотрела от нечего делать объявления милицейские. Знаешь, ро­зыск, бандитов разыскивают. И пропавших без вести тоже. Их портреты развеша­ны. Ни за что не догадаешься, кого я увидела вдруг!

— Яшу.— Пламенем каким-то меня озарило,— Яшу, да? Барабанова?

— Догадался? Его! Фотография, крупным планом лицо. Такой грустный, ужасно просто. Печально-печально смотрит. И написано что-то такое, как пишут обычно: «Ушел из дому... Не вернулся... Знающих местопребывание просят сооб­щить...» Быстро, правда, сработали? И месяца не прошло. Жалко, да? И куда бы ему деваться?

Яша, Яшенька, Барабанов ты мой! Славный в общем-то, милый. Умнейшая голова. Мы же странно дружили, и общего у нас было много. А потом стал Яша метаться между мной и откуда-то возникшим гуру. Я-то что ему дал? Так, неосязаемое что-то. Абстракции. А гуру в фараоны его возвел, где уж мне супротив фараона-то? Только злоба зачем? Обезьяний оскал зубов? И угрозы, и взвизгивания по телефону. А недавно, совсем перед свадьбой, уже и анонимно звонили, по его, несомненно, наводке. Намеренно гнусный голос, по-блатному гнусавящий. Плохо дело у русских йогов; задыхаются: гласность их доканает, не выдержать им конкуренции. И какая-нибудь оккультистская мафия, корпорация покрупнее добьет их. И теперь они на мне постараются выместить обиды свои, провалы: дескать, скепсис пущал.

— Яша, Людочка, найдется еще, отыщется. Он всего не сказал, не проявил себя полностью. И мне кажется: наши с ним отношения не исчерпаны. Они слова боятся. До судорог боятся, истошно. Не простят мне насмешек над ними, как большевики не прощали интеллигентам насмешек. А на слово словами же отве­тить они не могут, говорят они плохо, а пишут и вовсе, тоже вроде большевиков. Большевизм в оккультизм выливается; Яша — что-то наподобие ихнего Павла Власова. Сам-то он на меня руки не поднимет, а какой-нибудь Буба у них прорисуется...

Сидим рядышком на красном моем диване.

— Грустно мне,— прильнула ко мне жена.— И тревожно. За тебя и за кроху.

— Страшен сон, да милостив Бог, переживем как-нибудь. А вообще... Была у нас свадьба, значит, надо нам и брачную ночь устроить!

Наступал новый день — день Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

Аэропорт Шереметьево-2.

Кажется, весь УМЭ сюда пожаловал; и еще бы не препожаловать: провожают кандидата эстетики Байрона Ли. С Катей, с миссис Екатериною Ли.

Багажа набралось — мала куча: книги, шмотки — приданое Кати, сарафаны, платки из козьего пуха.

Снисходительный таможенник все понимает, шмон идет откровенно формаль­ный.

— Здесь у вас что? — тычет шариковой авторучкой в чемодан шоколадного цвета.

— Книги, книги,— улыбается Байрон.

— Разрешение есть?

— Как же, есть.

— А здесь? — в черный чемоданище тычет.

— Личные вещи. Одежда моя и жены.

Проезжают один за другим чемоданы по ленте конвейера.

Вера Францевна, как всегда, элегантна:

— Байрон, значит, через годик-другой мы вас ждем.

— Непременно, непременно приеду, Вера Францевна, вы и представить себе не можете, как привязывает Москва.

— Так уж вы не отвязывайтесь.

Катя, кажется, все рассказала мужу, все поведала: не могла же она и ему заливать, что она из лимитчиц («Симбуховские мы»). Раскололась. Он, во всяком случае, смотрит на Катю любовно вдвойне и втройне. Изумленно к тому же. Зачарованно он смотрит на Катю. Мы ревнуем: на жену и он и в своем Кентукки налюбоваться успеет, а когда-то он нас увидит?

Вера Францевна обнимает лучшего аспиранта УМЭ. Он почтительно целует ей руку.

Аспиранты скинулись на палехскую шкатулку. Торжественно преподносят Байрону. Подсмотрел: там какая-то вариация на тему «Арапа...» Пушкина — Ибрагим пришел свататься в дом боярина.

Отделяется от толпы... Да, конечно же, Зоя Феликсовна: изысканный темно­-вишневый костюм, черная оторочка на рукавах и у ворота. Что-то шепчет Байрону на ухо.

Все собрались на проводы; все!

В стороне в бутылочного цвета плаще-болонье — тот, загадочный. Помещик с Большой Донской улицы, он же председательствующий в Московском городском суде.

Он безмолвствует, но Катя сама подходит к нему, низко кланяется. Помещик (или судья?) благословляет ее, троекратно крестит. Достает из нагрудного кармана крест на массивной цепочке, надевает на шейку. И снова крестит.

— Золото зарегистрировать надо,— безучастно произносит таможенник,— Прошу вас... э-э... миссис Ли, заполните декларацию заново. Вот здесь... так... Крест золотой сувенирный, цепочка декоративная... Можно даже не полностью, лишь бы было понятно.

Катя пишет старательно: «Крест зол. сув., цеп. декорат.».