Чтение онлайн

Узнав о том, что герцогиня Беррийская, этот «чистый ангел дела реставрации Бурбонов», эта «вандейская Мария Стюарт», ожидает в тюрьме рождения ребенка, легитимисты были поражены. Большинство из них заявили, что все это грязная клевета, состряпанная правительством и пущенная для того, чтобы дискредитировать «регентшу».

Сторонники Орлеанского дома просто поинтересовались, кто же отец будущего ребенка.

Был ли им Гибур? А может быть, Розамбо, этот близкий друг по ссылке и по вандейской эпопее? А почему бы не Дейц, как предполагал Бюжо? Назывались самые невероятные имена…

И вот 10 мая герцогиня родила девочку, которой дали имя Анна-Мария-Розалия. Тут мы предоставим слово доктору Дене:

«Недавно я принял роды у госпожи герцогини Беррийской, законной супруги графа Эктора Луккези-Палли, князя Кампо-Франко, камергера короля обеих Сицилий, проживающего в Палермо».

Когда было обнародовано имя отца, все французы – сторонники Орлеанского дома – стали насмехаться:

– Ну и муженька нашла себе герцогиня! Более позорного фарса и придумать было нельзя! Когда же это они успели пожениться? Каким образом этот итальянец сумел свидеться с Марией-Каролиной в августе 1832 года? Ведь в это время она скрывалась в мансарде в Нанте!

Легитимисты, припертые к стене фактами, все же отбивались:

– Ну и что из того, что она родила? Ведь муж ее – человек известный и из превосходной семьи. Кампо-Франко – потомки одного из двенадцати нормандских баронов, завоевавших с Танкредом Сицилию по возвращении из Святой земли. Герцогиня тайно вышла замуж за графа Эктора в 1831 году, а в Нант он приезжал к ней инкогнито из Голландии.

Но все это было явно шито белыми нитками, а посему смехотворно.

На деле же никто ничего доподлинно не знал. И вся Франция ломала себе голову над одним-единственным вопросом: кто же все-таки настоящий отец крошки Анны-Марии-Розалии?..

Для легитимистов отцом был, разумеется, только Луккези-Палли. Однако их немного смущала версия Марии-Каролины. Они опасались того, что орлеанская партия от жителей Гааги узнает о том, что в августе 1832 года граф ни на один день не покидал Голландии…

И тогда они предоставили другое объяснение встречи «супругов»:

– Принцесса еще не оправилась от родов, когда давала свои показания, – заявили они. – И поэтому она так запутанно все объясняла, и мы все подумали, что ее муж виделся с ней в Нанте. На самом же деле все было не так. Это она, переодевшись в вандейскую крестьянку, ездила в августе в Голландию. Естественно, поездка эта происходила втайне, и никто в Гааге про это не знал. Она, впрочем, виделась с графом Луккези очень мало, поскольку вскоре тайно вернулась в свою мансарду.

Скажем сразу, это объяснение сегодня ставится под сомнение всеми историками. Вот что пишет Марк-Андре Фабр:

«Легитимистам хотелось бы, чтобы Анна-Мария-Розалия была ребенком, зачатым в Голландии, куда Мария-Каролина якобы ездила, переодевшись крестьянкой, на свидание с графом Луккези-Палли, а потом вернулась к своим друзьям в Нант. Позднее они приводили для подтверждения этой смелой версии два письма, обнаруженные виконтом де Рейзе после смерти герцогини “в ворохе старых бумаг”. В одном из них говорилось:

“Ваш быстротечный визит, во время которого Вы подвергали себя стольким опасностям, был для меня настоящей мукой, хотя и доставил мне счастье снова увидеться с Вами”.

Другое письмо было написано герцогиней и заканчивалось такими словами:

“Последствия моего быстротечного визита заставляют меня приоткрыть тайну нашего союза”.

Но эти письма, датированные периодом заточения в Блее, были написаны явно для того, чтобы поддержать вторую версию, точно так же, как было составлено задним числом отцом Розавеном свидетельство о свадьбе. Среди бумаг, обнаруженных в мансарде в Нанте и сданных в Национальный архив, есть подробный перечень полученных и отправленных герцогиней писем за период с 23 июня по 18 сентября. Там упомянут почти каждый день этого отрезка времени, за исключением двух-трех каждого месяца. Значит, за это время Мария-Каролина не покидала своего убежища в Нанте» [28] .

Для того чтобы объяснить происхождение захваченных документов, легитимисты заявили, что герцогиня, «прежде чем отправиться в Голландию к мужу, оставила друзьям письма с проставленными впрок датами с тем, что, если ее убежище будет обнаружено, ничто не смогло бы указать на ее поездку, которая могла бы быть истолкована в ущерб интересам Генриха V» [29] .

Как заметил один из биографов Марии-Каролины: «Враги режима на все имели ответ, и именно ими были придуманы эпизоды любовного романа, достойные пера Ксавье де Монтепена, для того чтобы спасти честь герцогини» [30] .

Орлеанисты, естественно, не поверили ни единому слову из данных легитимистами объяснений. Они организовали расследование с помощью высокопоставленных лиц своих политических противников и сумели собрать достаточно сведений, чтобы предложить свою версию, которая ныне принята всеми историками. Вот в каком виде представил ее Ж. Люка-Дибретон:

«В начале 1833 года герцогине потребовалось срочно найти мужа, и сторонники Карла X взялись за дело. Возглавляла их бывшая фаворитка Людовика XVIII госпожа дю Кайла, сохранившая остатки былой красоты и необыкновенную предрасположенность к интригам. Проживая в Гааге, она поначалу нажала на находившегося там проездом неаполитанского посла господина де Рюффо. Но когда тот понял, о чем идет речь, то испугался и срочно уехал.

Тогда она обратила свой взор на графа Эктора Луккези, который вначале тоже сделал вид, что ничего не понимает. Ярый легитимист, Рошешуар присоединил свои усилия к усилиям указанной дамы с тем, чтобы вынудить Луккези “взять герцогиню замуж и тем самым спасти ее честь”. Однако граф оставался глух к этим просьбам. Но время поджимало, и пленница не могла ждать бесконечно, пока ей подыщут мужа. И тогда на сцене появился финансист Уврар с очень убедительными “доводами”. Сколько же денег получил от него Луккези? Сто тысяч экю? Миллион? Этого никто не знает. Известно лишь только, что граф все же согласился удостоиться чести быть отцом ребенка. А посему в небольшой итальянской деревушке немедленно было сфабриковано свидетельство о заключении брака, датированное июля 1831 года» [31] . Версию орлеанской партии позднее частично подтвердил доктор Мерьер. После того как Мария-Каролина вернулась в Палермо, он написал из Италии министру внутренних дел письмо, датированное 30 июля 1833 года. Вот это письмо:

«Между молодым Эктором и госпожой герцогиней Беррийской никогда не было ни малейшей интимной близости. Графу от роду не более двадцати восьми лет, он честолюбив, но человек чести, и он не мог пойти на это из корыстных соображений. Граф был предан партии легитимистов и не колеблясь пожертвовал собой в данном случае. Он несколько раз виделся в Масса с герцогиней, которая посылала его в Париж; с депешами к главе партии Генриха V, но никогда не был в Вандее. А принцесса ни разу не ездила в Гаагу, хотя после возвращения из Голландии граф неоднократно пытался пустить такой слух.

Лживость обеих историй, сочиненных явно наспех после того, как была обнаружена беременность, очевидна. В Голландии молодой граф узнал о видах на него. Он был вынужден занять шесть тысяч франков для того, чтобы совершить поездку в Италию, где получил окончательные инструкции… Граф оставался здесь инкогнито, и те немногие люди, которые его видели, нашли, что он был очень грустен. С тех пор как он находится в Палермо, этого мнения придерживаются все. У молодого графа не хватило сил до конца сыграть свою роль; отцовство это его явно гнетет, и герцогиня даже решила удалить отсюда ребенка. Меня два раза приглашали к принцессе, и я нашел ее сильно изменившейся. Ее веселье показалось мне явно наигранным. Уж коли мало тех, кто верит в женитьбу, то еще меньше доверия у людей вызывает отцовство графа Эктора. Но все уверены в том, что, будучи человеком преданным идее и романтичным, он согласился прикрыть своим именем столь не к месту происшедший несчастный случай. Все также полагают, что, как человек честолюбивый и доверчивый, он в глубине души не испытывает, однако, столь уж сильного неудовольствия от того, что довольно близко находится от богатства принцессы, которая, по его мнению, должна добиться новой Реставрации».