Чтение онлайн

— Неужели? А вот у меня есть.

Она вытащила из кармана жакета маленький пистолет, почти полностью скрывшийся в ее ладони. Конев отшатнулся, его глаза расширились.

— Это станнер.

— Конечно, пострашнее, чем пистолет, не так ли? Я предполагала, что ты можешь вмешаться, поэтому я подготовилась.

— Это противозаконно.

— Тогда заяви обо мне, и я в свое оправдание сошлюсь на необходимость выполнить свои обязанности несмотря на твое преступное вмешательство. Пожалуй, я получу благодарность.

— Не получишь, Софья...

Он сделал шаг вперед. Она отступила,

— Не подходи. Я могу выстрелить даже сейчас. Помнишь, что с человеком делает станнер? Он взрывает твой мозг. Ты ведь так мне это объяснял? Ты потеряешь сознание и придешь в себя с частичной амнезией. Чтобы выздороветь, тебе потребуются часы, а может быть, и дни. Я даже слышала, что некоторые люди больше никогда не выздоравливали. Представь, что твой замечательный мозг никогда не восстановится.

— Софья... — повторил он.

Она произнесла сквозь сжатые губы:

— Ты называешь меня по имени? Почему? Последний раз ты сделал это, когда сказал: «Софья, мы больше никогда не будем разговаривать, никогда не будем смотреть друг на друга». Убирайся и держи свое слово, ты, жалкий...

(Она употребила русское слово, которое Моррисон не понял).

Конев в третий раз произнес побелевшими губами:

— Софья... Выслушай меня. Можешь считать, что каждое мое слово — ложь, но выслушай. Этот американец представляет собой смертельную угрозу Советскому Союзу. Если ты любишь свою страну...

— Я устала от любви. Что она сделала со мной?

— А что она сделала со мной? — прошептал Конев.

— Ты любишь только себя, — с горечью сказала Калныня.

— Нет. Ты постоянно повторяешь это, но это не так. Если я хоть сколько-нибудь уважаю себя, то потому, что только я могу спасти страну.

— Ты веришь в это? — изумилась Калныня. — Ты что, действительно веришь в это? Да ты сумасшедший.

— Нисколько. Я знаю, чего стою. И я никому не позволю удержать меня, даже тебе. Ради нашей страны и нашей работы я должен был расстаться с тобой. Я должен был расстаться с моим ребенком. Мне пришлось разорвать себя на две части и отбросить лучшую из них.

— Твоим ребенком? — переспросила Калныня. — Ты что, признаешь ответственность?

Конев опустил голову:

— Что я мог сделать? Ничто не должно было мешать работе. Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. И я всегда знал, что это мой ребенок.

— Тебе так нужен Альберт?

Ее станнер не дрожал.

— Ты готов признать, что это твой ребенок, что ты любишь меня, я поверю, ради этого отдам тебе Альберта, а потом ты снова от всего откажешься? Как же мало ты меня знаешь!

Конев покачал головой:

— Как мне убедить тебя? Хорошо, если я сознательно отказался от всего, что имел, то я не могу рассчитывать получить все это назад, не так ли? Ну что ж, может быть, ты отдашь мне американца ради нашей страны? Позволь мне объяснить тебе всю необходимость в этом.

— Я не желаю слушать твои объяснения.

Калныня бросила взгляд на Моррисона:

— Ты слышишь его, Альберт? Ты не представляешь, с какой жестокостью он отшвырнул прочь меня и мою дочь. А теперь он ждет, что я поверю в то, что он всегда любил меня.

И тут Моррисон услышал свой голос:

— Это правда, Софья. Он любит тебя и всегда любил — отчаянно.

На мгновение Калныня застыла:

— Откуда ты знаешь, Альберт? Он и тебя обманул?

Конев взволнованно закричал:

— Он знает. Он сам признал это. Ты видишь? Он почувствовал это с помощью своего компьютера. Если ты позволишь мне все объяснить, ты все поймешь.

Калныня спросила:

— Это правда, Альберт? Ты подтверждаешь его слова?

Моррисон прикусил было язык, но глаза выдали его. Конев сказал:

— Моя любовь была неизменна, Софья. Я страдал так же, как и ты. Но отдай мне Альберта, и все будет кончено. У меня будет моя работа, ты и наш ребенок, чего бы мне это не стоило, и будь я проклят, если я не справлюсь.

На глазах Калныни появились слезы.

— Как я хочу поверить тебе, — прошептала она.

— Тогда поверь. Ведь он сказал тебе.

Двигаясь словно во сне, Калныня подошла к

Коневу. Моррисон крикнул: «Твой приказ...», — и кинулся на них. Но тут же чьи-то руки обхватили его, и кто-то сказал:

— Спокойнее, товарищ американец. Не надо нападать на советских граждан.

Это была Валерия Палерон. Калныня прижалась к Коневу, рука, сжимающая станнер, безвольно повисла.

Палерон сказала:

— Академик, доктор, мы слишком бросаемся здесь в глаза. Давайте вернемся в комнату. Проходите, товарищ американец, и ведите себя спокойно, не то я буду вынуждена причинить вам боль.

Конев поймал взгляд Моррисона и торжествующе улыбнулся. У него было все — любимая женщина, его ребенок и его американец. Моррисон видел, что его мечта о возвращении домой лопнула, как мыльный пузырь. 

Еще пятнадцать минут назад Моррисон думал, что больше никогда не увидит эту комнату в отеле. Он был на грани отчаяния, и его состояние было хуже, чем когда он остался один во внутриклеточном пространстве. Что толку? Снова и снова он повторял про себя эти слова. Он проиграл. Он всегда проигрывает. В течение многих часов ему казалось, что он нравится Софье Калныне, но ошибался. Он был всего лишь оружием в борьбе против Конева, и стоило тому только позвать, поманить ее пальцем, она вернулась к нему, и ей больше не нужны ни Моррисон, ни станнер. Он понуро взглянул на них. Они стояли в потоке солнечного света, льющегося из окна, он сидел в тени, так и должно быть. Они о чем-то шептались, настолько увлеченные друг другом, что Калныня, казалось, не осознавала, что все еще держит станнер. Моррисон хрипло окликнул их:

— Ваше правительство будет недовольно. У вас есть приказ освободить меня.

Конев взглянул на него, его глаза слегка прояснились, словно ему стоило большого труда обратить внимание на своего пленника. Ему не было необходимости следить за ним. Официантка, Валерия Палерон, с удовольствием, делала это. Она стояла рядом с Моррисоном и не спускала с него глаз. Конев ответил:

— Моему правительству не о чем беспокоиться. Скоро оно изменит свое мнение.

Калныня подняла руку, словно пытаясь возразить ему, но Конев перехватил ее: