Чтение онлайн

— Вы что, беспокоитесь о них? Почему? Кто они вам?

— Ну... мы были в одном экипаже.

Палерон хмыкнула:

— Я думаю, с ними все будет в порядке. Для них же будет лучше, если их сентиментальная чувствительность немного притупится. У них будет отличная семья.

— А что будет с вами? Наверное, вам лучше улететь со мной.

— Не будьте болваном. Шведы не возьмут меня.

 — У них есть приказ забрать одного человека, и они еще устроят проверку, чтобы убедиться, что вы — это вы. У них будут отпечатки ваших пальцев и сетчатки глаза из архивов Комиссии по народонаселению. Если они возьмут на борт не того человека или двух, будет новый скандал, а шведы слишком умны.

— Что же будет с вами?

— Ну, я скажу, что эго вы вырвали у меня станнер и оглушили их, затем заставили меня иод дулом пистолета отвезти вас в аэропорт, потому что сами не знали дороги. Вы приказали остановиться мне за воротами, оглушили меня и бросили станнер в машину. Рано утром я пришла в себя и вернулась в Малград,

— Но Конев и Калныня уличат вас во лжи.

— Они не смотрели на меня, когда я стреляла, да и вряд ли кто-то из них вспомнит этот момент. Кроме того, советское правительство приказало вернуть вас домой, и если вы будете возвращены, то, что бы ни говорил Конев, это не принесет ему пользы. Я ставлю рубль к копейке, нет, лучше доллар к копейке, что они предпочтут все забыть, а я снова стану официанткой.

— Они наверняка заподозрят вас.

— Тогда посмотрим. Ничего, — она произнесла это слово по-русски. — Что будет, то будет.

Палерон слабо улыбнулась. Они все еще ехали по шоссе, и Моррисон неуверенно спросил:

— Может быть, нам прибавить скорости?

— Ни на километр, — твердо ответила Палерон.

— Мы и так едва не превышаем границу а здесь следят радарами за каждым сантиметром. Им отказывает чувство юмора, когда речь идет о превышении положенной скорости, а я не хочу провести несколько часов в пункте полиции, попытавшись на пятнадцать минут раньше попасть к самолету.

Было далеко за полдень, и Моррисон начал испытывать легкий голод. Он спросил:

— Как вы думаете, что Конев сообщил обо мне Москве?

Палерон покачала головой:

— Не знаю. Но что бы там ни было, он полупил ответ на своей личной волне. Передатчик просигналил около двадцати минут назад. Вы не слышали?

— Нет.

— Да, в моей профессии вы бы долго не продержались. Они, естественно, не получили никакого ответа, поэтому человек в Москве, с которым связался Конев, постарается выяснить почему. Кто-нибудь обнаружит их, и они поймут, что вы на пути в аэропорт. Будет послана погоня, чтобы помешать вам. Как колесницы фараона.

— Только с нами нет Моисея, чтобы раздвинуть для нас Красное море, — ответил Моррисон.

— Если мы доберемся до аэропорта, у нас будут шведы. Они вас никому не выдадут.

— Что они смогут сделать против военных?

— Это будут не военные. Это будут официальные лица, работающие на экстремистскую политическую группировку, которые попытаются ввести в заблуждение шведов. Но у нас есть официальные бумаги, подтверждающие вашу выдачу, поэтому у них ничего не выйдет. Главное — первыми добраться туда.

— И тем не менее мы не должны увеличить скорость?

Палерон решительно покачала головой. Через полчаса она сказала:

— Ну вот мы и на месте. Удача на нашей стороне. Шведский самолет уже приземлился.

Она остановила машину, нажала кнопку и дверь со стороны Моррисона открылась.

— Дальше вы пойдете один, меня не должны видеть, но послушайте...

Она наклонилась к нему:

— Мое имя — Эшби. Когда доберетесь до Вашингтона, передайте, что если они считают, что мне пора возвращаться, я готова. Понятно?

— Понятно.

Моррисон вышел из автомобиля, щурясь от солнца. Вдалеке какой-то человек в форме, не в советской форме, махал ему рукой. Моррисон бросился бежать. На скорость бега не было никаких ограничений и, хотя никто не преследовал его, он бы не удивился, если бы погоня выросла из-под земли. На бегу он повернулся и в последний раз помахал рукой в направлении автомобиля. Ему никто не ответил. Человек в форме побежал навстречу, и Моррисон, споткнувшись, упал ему на руки. Теперь он увидел, что это была форма Европейской Федерации.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил человек по-английски.

Моррисон с облегчением узнал шведский акцент.

— Альберт Джонас Моррисон, — ответил он, и они вместе направились к самолету, где его уже ждали, чтобы провести идентификацию.

Измученный и напряженный, Моррисон сидел у иллюминатора, оглядывая взлетное поле. Обед, состоящий, главным образом, из селедки и вареного картофеля, приглушил голод, но не успокоил мозг. Неужели миниатюризационное путешествие, совершенное вчера (только вчера?), навсегда повергло его в постоянное ожидание надвигающейся опасности? Неужели он никогда не сможет относиться к миру, как к чему-то дружественному? Неужели он никогда не сможет идти по жизни, ясно сознавая, что никто и ничто не желает ему зла? Или у него было недостаточно времени, чтобы прийти в себя? Конечно, чувство здравого смысла подсказывало ему, что у него есть причины для беспокойства. Под крылом самолета по-прежнему была советская территория. Хватило ли времени у союзника Конева в Москве, кто бы он ни был, выслать погоню за шведами? Было ли у него для этого достаточно власти? Поднимутся ли колесницы фараона в воздух и продолжат преследование? И когда он действительно увидел в отдалении сначала один самолет, потом другой, у него на мгновение остановилось сердце. Он повернулся к стюардессе, сидевшей через проход от него. Ему не пришлось задавать вопрос. Она все поняла по его встревоженному выражению лица.

— Самолеты Федерации, — сказала она. — Сопровождение. Мы покинули советскую территорию. В них шведские экипажи.

 Когда они пересекли Ла-Манш, к ним присоединились американские самолеты. Теперь Моррисон был в безопасности от колесниц. Но, тем не менее, его мозг не успокаивался. Ракеты? Неужели кто-то решится начать военные действия? Он попытался успокоить себя. Конечно же, ни один человек в Советском Союзе, включая «Самого», не может принять такое решение без множества консультаций, а на это уйдут часы, а может быть, и дни. Но этого не должно произойти. И все-таки, только когда самолет приземлился неподалеку от Вашингтона, Моррисон позволил себе признать, что все закончено и он в полной безопасности, в своей стране.

Было субботнее утро, и Моррисон постепенно приходил в себя. Он уже позавтракал и умылся. Он даже наполовину оделся. Теперь он лежал в постели, подложив руки под голову. За окном было пасмурно, и он только наполовину раскрыл окно. Ему хотелось побыть в уединении. За те часы, которые прошли после приземления самолета, вокруг него постоянно было столько людей, что он начал подумывать, действительно ли его положение дома лучше по сравнению с тем, что было в Советском Союзе. Доктора наконец-то закончили осмотр, первые вопросы были уже заданы, и его оставили одного в комнате, которая по степени защищенности напоминала крепость. Ну что ж, по крайней мере, ему не придется пройти миниатюризацию. Эта мысль заметно успокаивала его.

Над дверью вспыхнул индикатор. Моррисон дотянулся до кнопки, открывающей глазок. Он узнал лицо человека, стоящего перед дверью, и нажал другую кнопку, позволяющую открыть дверь изнутри.

Вошли два человека. Один из них, тот, чье лицо он увидел в глазок, сказал:

— Я надеюсь, вы помните меня.

Моррисон и не попытался встать из постели. Теперь он был тем центром, вокруг которого все вращалось, по крайней мере пока, и он хотел попользоваться этим. Он просто небрежно приподнял руку в приветствии и сказал: