Фантастика 2002. Выпуск 3
Шрифт:
И пошло-поехало. Кто-то (скорее всего это был сам Юрий Михайлович) распустил в фантастических кругах слух, что писатель, не убивший в романе Семецкого, не имеет никаких шансов пробиться в классики жанра. Писатели чрезвычайно суеверны и по-детски наивны, поэтому с радостью ухватились за необычное развлечение. Если в книге имелся второстепенный персонаж, которого необходимо было убить, то ему давали фамилию Семецкий.
Олег Дивов в автобиографии, опубликованной на его персональном сайте, гордо признается: «Короче всех отечественных фантастов — в два слова — убил Юрия Семецкого», и забывает упомянуть, что вставил эти два слова, спохватившись в самый последний момент, когда рукопись романа «Выбраковка» уже находилась в издательстве. В романе Романа (хорошее сочетание) Злотникова «И пришел многоликий…» пролог посвящен подвигу некоего капитана второго ранга Семецкого, чей космический эсминец «Стремительный» мужественно противостоял превосходящим силам противника, пытавшегося взять эсминец на абордаж: «Капитан Семецкий повис на ограждении мостика командного уровня, но подниматься наверх, чтобы убедиться в его смерти, необходимости не было. В грудь капитана по самую рукоятку был вогнан ятаган. Впрочем, судя по тому, что рядом с креслом валялась разрубленная туша тролля, капитан сумел-таки нанести свой последний удар. Не дав доставшему его врагу хоть сколько-нибудь поторжествовать». В книге Сергея Щеглова «Разводящий Апокалипсиса» Семецкий сгорает: «Прямо перед ним, с выпученными глазами, с искусанными в кровь губами, с раскрытым в немом крике ртом бился в агонии Юрий Семецкий. Тот самый весельчак из команды Крайчека, завсегдатай половины эльсанских кабаков, неунывающий искатель приключений, всегда выходивший сухим из воды». Сжигает его и Владимир Васильев в романе «Смерть или слава»: «Нервно поигрывая бластом, я пробежался к куполу. И почти сразу увидел Семецкого. Семецкий лежал на спине, остекленело вытаращившись в небо. Грудь его была разворочена тремя бласт-импульсами. Крохотный «Сверчок», маломощный бласт, валялся рядом с ладонью убитого. На ладони запечатлелся рифленый отпечаток чьего-то ботинка». В повести Леонида Каганова «Коммутация», единственным погибшим во время кристаллизации Мертвого моря, оказывается, естественно, Семецкий. Юлий Буркин в романе «Звездный табор, серебряный клинок» убивает нашего героя не единожды: сначала гибнет Семецкий-человек, а потом завод, которым управлял спасенный в прошлый раз мозг Семецкого. Еще больше — семнадцать раз? — гибнет Семецкий-террорист в романе Ант. Скаландиса «Причастные. Скрытая угроза» — здесь наш популярный персонаж обладает свойством уходить в другое измерение за мгновенье до взрыва или выстрела, а потом неожиданно «оживать». Александр Громов вернулся к убиению в романе «Тысяча и один день». Семецкий тут сначала чуть не утонул в чане с черной икрой, но был спасен, однако позже его ждала абсолютно героическая смерть. Совсем уж оригинально попытался убить Юрия Михайловича Эдуард Геворкян. Если попробовать сложить вместе все прописные буквы первого абзаца повести «Возвращение мытаря» получается фраза «СЕМЕЦКИЙ УБИТ» [19] . А в романе Дмитрия Янковского «Флейта и ветер» могила инженера Семецкого стала единственной точкой реальности в нашем ирреальном мире. И подобных примеров можно привести немало.
19
К слову, подобный прием с прописными буквами Геворкян использовал отнюдь не первым. В эпилоге романа Лукьяненко «Геном» таким способом зашифровано целое послание к читателям.
Впрочем, писатели тем и отличаются от военных, что строем не ходят. Не все хотели становиться классиками, не все хотели играться в модную игрушку. Например, Святослав Логинов и супруги Дяченко сразу объявили, что ни за что не станут убивать в своих романах такого хорошего человека. И даже упоминать не станут. Некоторые авторы поступили еще гуманнее — упоминали, но не убивали. Так произошло в рассказе Далии Трускиновской «Вот это по-нашему!», а герои «Слепого пятна» Андрея Плеханова очень даже хотели убить соответствующего персонажа, но… «Склад охранялся слабо, Хадди управился с двумя стражниками в считанные мгновения, бесшумно свернув им головы. К счастью для упоминавшегося выше шефа охраны Юрсемецшу, оный отсутствовал — наверное, спал дома или отбыл в командировку, поэтому, как ни странно, обошлось без акта предательского убийства собутыльника».
Волна литературных убийств ширилась, фэндом реагировал на появления Семецкого на страницах очередного бестселлера по-разному. Некоторые раздраженно морщились, некоторые писали страшилки вроде: «Дети в подвале во что-то играли / Взрослым про эту игру не сказали / Вот результат этих шалостей детских: / Зверски замучено восемь Семецких» (Миш Наранек), некоторые предлагали на соответствующие книги помещать лейбл «Semetsky Inside». А между тем фигура Семецкого возникла даже в фанфике приключений Фандорина.
Начинающие авторы, почувствовав модное поветрие, также стали вставлять подобные эпизоды в свои гениальные творения. Нам известен реальный случай, когда редактор крупного издательства отверг рукопись молодого фантаста с формулировкой: «Не дорос еще Семецкого убивать!»
Наконец многим стало предельно ясно, что игра затянулась. Но остановиться было сложно. Подсознательное желание прекратить игру выплескивалось на страницы книг ситуациями с одновременным появлением «в кадре» Семецкого и породившего всю эту вакханалию Лукьяненко. Олег Дивов в «Саботажнике»: «Причер шагнул к табличке — это оказалась памятная доска с надписью на трех языках. «17 мая 24… 1 года, — прочел капеллан, — здесь при попытке спасти утопающего судового библиотекаря старшего матроса Семецкого трагически погиб водолаз Лукьяйнен». Сергей Зайцев, Борис Завгородний, «Рось квадратная, изначальная»: «Присмотревшись, Благуша узнал в нем Сдельного Пахана — Лук Ян Ко, который, как самый богатый человек среди торгашей, вполне мог себе позволить роскошь вроде этой шубы. Ведь юрсемы, небольшие пушистые зверюшки размером с домашних кошар, когда-то водившиеся во всех доменах, ныне стали большой редкостью из-за своей удивительной доверчивости к человеку, в частности к охотнику». Но дальше всех пошел Андрей Белянин — в романе «Сестренка из преисподней». Благородный мэтр, библиофил, неоднократно убиваемый Семецкий, начинает мстить своим обидчикам, и первым от его руки, конечно же, страдает… Лукьяненко: «Вдоль улицы, по направлению к книжной лавке, неторопливо шествовал толстый молодой мужчина с усиками, в модной одежке и с большим космическим бластером на пузе.
— Последний лауреат… — мстительно прошипел мэтр Семецкий, до хруста в пальцах сжимая стальной гарпун. — Он устроил взрыв и завалил меня книгами в моем же магазинчике. Смерть была долгой и мучительной… Так этот разжиревший моллюск прилюдно пообещал в следующий раз просто пристрелить меня из бластера. Вот с него-то я и начну… На фока-реи мерзавца! В кандалы таки и в трюм! За борт под килем, морского ежа ему в глотку, кар-р-р-рамба!!!
И робкий книготорговец (или отчаянный капитан?) с ревом бросился на недавнего обидчика. Как я понимаю, этот убийца был не единственным, но первый чек к оплате предъявили именно ему. Бездарно отстреливаясь от рычащего «морского волка», бедолага пытался удрать, а китобой Семецкий ловко бил его гарпуном по новым джинсам…»
Про лауреата было упомянуто не зря. В 2000 году известная фэн-группа «Мертвяки» учредила ежегодную премию за лучшее литературное убийство Семецкого. Первым лауреатом этого симпатичного приза стал как раз Сергей Лукьяненко за роман «Геном», вторым, в 2001 году, Александр Громов за «Тысячу и один день», ну а в 2002 году премии вручались уже по четырем номинациям: за роман — Юлию Буркину («Звездный табор, серебряный клинок»), за повесть — Леониду Каганову («Коммутация»), за рассказ — Далии Трускиновской («Вот это по-нашему!), за статью — Дмитрию Байкалову («На последнем берегу»). Еще цитата из белянинской «Сестренки…»: «…местные умники объявили убийство бедного Семецкого национальной традицией! Они даже дают за это ежегодную премию! Ви себе представляете — премия тому, кто лучше убьет Семецкого… И шо ви скажете?!»
Как мы уже упоминали, С. Лукьяненко в последних книгах убивал Семецкого крайне изощренно. В кульминации «Танцев на снегу» престарелый скотопромышленник направляет свое инвалидное кресло на главных злодеек — «Я успел увидеть искаженное ужасом лицо Аллы Нейдже, плюющийся огнем бластер в руке Снежинской. А потом кресло Семецкого врезалось в них пылающим болидом», — но инсургент успевает умереть от старости еще до того, как в него попадет заряд бластера, и он вместе с врагами рухнет вниз в растворитель для промывки топливных элементов звездолетов. Воистину геройская смерть.
Ну а романом «Спектр» Лукьяненко, похоже, вознамерился поставить жирный восклицательный знак в этой бесконечной истории. Вначале, не называя имя персонажа, он пользуется проверенным «шифром прописных букв*, чтобы проницательному читателю стало ясно, что это Семецкий (попробуйте найдите!). Затем описывается схватка этого персонажа с четверкой «охотников за наградами»: «Один — средних лет, румяный, толстый, коротко стриженный, с щеточкой усов над губой. Другой — смуглый, вроде бы не старый, но с явной сединой в волосах. Третий — аккуратно выбрит, но с собранными на затылке в хвост длинными волосами. Четвертый — самый пожилой, высокий, чуть сутулый, с бородкой и баками». Хоть немного знакомые с писателями-фантастами без труда узнают в этой четверке самого Лукьяненко, Васильева, Дивова и А. Громова. Наш герой блестяще расправляется с охотниками, однако его все же убивает подоспевший пятый, внешностью подозрительно напоминающий Ника Перумова. В конце книги выясняется, что таких вот Семецких во Вселенной несколько сотен — однажды произошел сбой в системе нуль-транспортировок, Юрик-один размножился, и множество его двойников регулярно появляются из различных Врат на разных планетах. Однако само Мироздание ополчилось на многочисленных Юриков-два — ведь по его, Мироздания, законам может существовать лишь одна личность. Остальные должны так или иначе погибнуть… В результате в «Спектре» убийство Семецкого становится изощренным полиубийством, порожденным буйной фантазией автора, по случайности ли, по велению свыше ли заварившего и до сих пор расхлебывающего всю эту кашу. Может быть, тарелка, наконец, опустеет?
Вот как, коллега (мы опять назвали его так!), оно было на самом деле!»
Длительное время некий третий не мог проронить ни слова. На бритом под Семецкого черепе выступили крупные капли пота, руки дрожали. Наконец он смог выдавить: «Так вы не будете писать Евангелие?»
«Даже и в мыслях не было».
Адепт седьмого уровня порылся в складках своей просторной хламиды и извлек что-то типа раструба. Судя по внешнему виду, к этому агрегату явно приложил руку Кулибин. Последовало разъяснение: «Это паровой уничтожитель. С его помощью я заставлю вас сделать все, что мне необходимо».
«Это вряд ли. Когда вас сюда отправляли, наверняка в спешке не успели познакомить с теорией перемещений во времени. Мы же на ней собаку съели. После нашего отказа писать всякую ересь, вашему миру осталось существовать лишь несколько мгновений. Как там у Семецкого: «Песец всему?»
«Не совсем…» — Очертания нашего гостя стали стремительно таять. Вскоре на полу валялись лишь хламида и уничтожитель. Вещи оказались крепче их хозяина. Но и они продержались недолго. Петля времени замкнулась. Юроси пришел конец. Последней исчезла книга. Очень символично… В конце было слово.
Этой статьей авторы надеются поставить точку в непомерно затянувшейся литературной игре и выражают надежду, что в дальнейшем ни один Семецкий больше не будет убит. Уж очень не хочется писать Евангелие.