Чтение онлайн

Я всегда был против публичности, я был против и смертной казни как таковой, но изменить закон не в моей власти, с этим я готов смириться, но как, черт побери, понять жену осужденного, которая ждет-не дождется, когда ЭТО покажут по телевидению в прямом эфире?

– Вы ненавидите мужа?
– вырвалось у меня.

– Я люблю Стива!
– сказала Анита с таким пылом, что сомневаться в ее искренности мог бы лишь человек, абсолютно чуждый людских страстей.

Я видел, как улыбнулась Ревекка - похоже, она лучше меня понимала чувства этой женщины.

– Вы этого не увидите, - сказала Ревекка.
– Прямая передача из тюрьмы будет отменена.

– No… - растерялась Анита.
– No puede ser… Есть же правила.

Она была права - процессуальный кодекс штата Аризона, статья двести шестьдесят третья, предусматривал демонстрацию казни, - правда, там была оговорка: "если общественность выразит протест, суд может принять решение, отменяющее демонстрацию". До сих пор общественность таких протестов не выражала.

– У адвоката есть возможность добиться отмены прямой трансляции, - продолжала Ревекка.

У меня не было такой возможности, и я собирался заявить об этом, но промолчал, встретившись с Ревеккой взглядами.

– Вы этого не сделаете… - пробормотала Анита.

– Синьора Матеуала, - сказал я мягко, - почему вам так важно видеть эту ужасную сцену?

– Я… - Анита не знала, что ответить, и я пришел ей на помощь:

– Вам важно знать, в какой именно момент душа вашего мужа расстанется с телом, верно?

– Я не буду смотреть!
– закричала Анита, поднимаясь на ноги и гневно наставив на меня палец, будто лично я должен был включить рубильник или ввести ее мужу смертельную дозу яда.
– Я увезу детей!

– Не понимаю, - сказал я.
– Только что вы говорили…

– Дин, - Ревекка положила мне на ладонь свою руку, - вы еще не поняли, что Анита действительно любит своего Стива? И она не будет смотреть… Смотреть будут другие, потому что нужно точно знать момент… А если передачу отменят, то все сорвется. Верно?

– Si, - кивнула Анита.

– Вы не будете смотреть. Кто же будет? Кто эти люди?

Не так нужно было задавать вопрос, совсем не так. У Ревекки не было ни моего опыта общения с клиентами, ни достаточного терпения. До сих пор мы понемногу приближались к цели, я увел бы разговор в сторону, чтобы ослабить напряжение, а потом вернул в нужное русло… Нельзя иметь дело с дилетантами, сейчас Анита замкнется и ничего больше не скажет.

Анита хмуро посмотрела на Ревекку и одним словом поставила ее на место:

– Siga. Нам не о чем разговаривать.

Ревекка растерянно посмотрела на меня, ожидая моего вмешательства, но я лишь пожал плечами - разговор был безнадежно испорчен, не было смысла продолжать.

– Siga, - повторила Анита.

– Незачем было ехать, - сказал я после долгого молчания.
– Она так ничего и не сказала. Правда, теперь у нас с вами больше шансов выжить - мы ничего нового не узнали, и, следовательно, не представляем опасности.

– Мы?
– горько сказала Ревекка. Она смотрела куда-то в пространство, а я, то и дело к ней оборачиваясь, видел лишь ее профиль и высокую шею над прямым воротником.

Ревекка молчала, я тоже не проронил ни слова, обдумывая шаг за шагом наши поступки - Ревекки и свои собственные - и все больше утверждаясь в мысли, которая теперь казалась мне единственно возможной и объяснявшей все обстоятельства дела. Включая смерть Бертона. Включая и мою собственную смерть, если я сделаю шаг в неверном направлении.

Мы вернулись в Монтеррей поздно вечером и сняли два номера в гостинице "Трокадеро". Мне дали обычный на третьем этаже, а Ревекка потребовала люкс и получила - на пятом. Похоже, она не хотела ни общаться со мной, ни находиться от меня на таком расстоянии, чтобы я мог заподозрить с ее стороны желание как-то сблизить наши отношения.

Билеты в Финикс я заказал, как только мы прибыли в Монтеррей, и забрал их у портье, спустившись в холл и ожидая, когда появится Ревекка. Пойти со мной в ресторан она все-таки не отказалась.

Мы заняли столик в дальнем углу; если кто-то захочет подослать к нам - ко мне, если быть точным - наемного убийцу, то лучшее место найти было трудно: я представлял собой прекрасную мишень, если стрелять со стороны входной двери. Я сел так, чтобы пуля, если это действительно произойдет, попала мне в лоб, а не в затылок. Я очень надеялся, что мои страхи беспредметны, но не мог заставить себя не думать о том, что тот же убийца, который расправился с Бертоном, теперь следил за каждым моим движением.

Официант принес кувшин с соком, наполнил бокалы, положил меню.

– Вы правы, Ревекка, - сказал я, - мне следовало бы говорить только о себе.

Ревекка молчала, изучая огромный лист меню, в котором, по-моему, не было ничего интересного, во всяком случае, ничего специфического, говорившего о том, что мы находимся в Мексике, а не в средней руки ресторанчике на Восьмой улице.

Чувствуя себя в какой-то степени свободным от чар, я выпил полный стакан сока и продолжал развивать свою мысль:

– Я представился Аните, она знала, что я защищал в суде ее мужа. Может, даже видела меня по телевизору. А вы не представились. Самым естественным для Аниты было подумать, что я приехал с секретаршей, верно? Но она обращалась к вам, отвечая на мои вопросы. Она ведь уже видела вас, я прав? И потому ко мне отнеслась без доверия, поскольку ваше присутствие не позволяло ей говорить то, что, возможно, она хотела бы или могла сказать. Вы потому и отправились со мной, чтобы не позволить Аните говорить. Вы задали ей вопрос, который задал бы и я, но вы меня опередили и все испортили. Почему, Ревекка?

Она положила лист меню на стол и спросила:

– Наш самолет в восемь двадцать?

– Да, - сказал я, сбившись с мысли. Так всегда с женщинами: выстраиваешь логическую цепочку, а она задает не относящийся к делу вопрос или произносит реплику, которую решительно нечем парировать.

– Мы должны приехать в аэропорт за час до вылета, - сказала Ревекка, глядя поверх моей головы. Мне не хотелось оборачиваться, но, насколько я помнил, там, куда она смотрела, висела картина местного авангардиста, изображавшая, судя по буйству и безумию пятен, то ли Судный день, то ли момент Сотворения мира, а может, оба события сразу.