Чтение онлайн

Таким образом, консилиум вынес согласованное решение, что царь Иван Васильевич был отравлен ртутью. По происшествию стольких лет мы не можем достоверно ответить на вопрос, каким образом ртуть попала в организм царя. Вариантов здесь было предостаточно: через пищу и питье, с помощью различного мазей и притираний. В случае же с его матерью, Еленой Глинской, останки которой в настоящее время уже достаточно изучены Российским историческим обществом, можно с высокой степенью достоверности говорить, что молодая царица получила столько высокую долю ртути с пищей. Об говорит структура ее костей, буквально пропитанная этим ядовитым металлом»; а также характерное почернение костей в районах от 12 до 12 позвонков».

И вот так я стал нянькой и сиделкой в одном флаконе при царе Иване Васильевиче. Как бы это было не смешно, но государь с этого дня не отпускал меня ни на шаг от себя. С самого утра я уже должен был желать ему «здравого утречка». После уже садился с ним за один стол, чтобы откушать царским яств и выпить вина. Едва исчезала вереница слуг с кубками, чащами, подносами, как мне приходилось с постным лицом выслушивать заунывное пение царского дьячка. Под полтора-два часа, как повезет, Иван Васильевич бил поклоны отеческим иконам и истово крестился.

Ближе к полудню, когда царю хотелось развлечений, начиналась и собственно моя служба. Я начинал рассказывать очередной фильм, сериал, роман или приключенческий рассказ, который быстро увлекающий Ваня то и дело прерывал своими восторженными комментариями и воспоминаниями. Когда же я выдыхался и с трудом выдавливал из себя очередное слово, царя начинал мне жаловаться на свою жизнь, ближнее окружение, разные проблемы.

— Казна, княже, дырявая, як решето. Где перст сунуть можа, а где и глава вся целиком пройдет, — сокрушенно мотнул головой царя, чуть приподнимаясь с постели. — А гроши на все потребны. Стрельцам только вечор жалование отдали. На пороховые же не хватило. И на Пушечный приказ нужно, и на лекарни, про которые ты рассказывал. Где на все это взять?

Иван Васильевич с кряхтением сел на постель, и, почесывая всклоченную жиденькую бородку, задумчиво уставился в небольшое окошко. Чувствовало, мысли эти ему уже давно не давали спать, заставляя вновь и вновь пережевывать одно и тоже.

— А эти, ироды, тащут еще. Все, княже, тащут. Одни крохоборы и лихоимцы. От серебра уже нос ворочат, — с надрывом в голосе продолжил он. — С меня скоро последнюю рубаху и порты сымут… Глядишь на такого, вроде людина благий, в деле разумеет об обчем благе печется. Воеводой же, али дьяком каким станет, так словно пес с цепи срыватся. Людишек гнобит, гроши с них имает, а все царской волей прикрыватся!

Замолчав, царь снова лег и едва не с головой накрылся толстым стеганным одеялом. «Неслабо тебя, Ваня, торкает. На коррупцию и самоуправство чиновников замахнулся. Видать, думал, что такую проблему с кондачка решить можно… Нет уж, друг любезный, тысячелетиями люди борются, а побороть никак не могут. Придумывали и придумывают множество всяких способов: от доносчиков и камер и до онлайн, мать их, услуг. У тебя же, к сожалению, таких инструментов немного. Уговаривать и взывать к совести сейчас бесполезно, до видеокамер еще далековато, а вот кнутом погрозить…». Помусолил-помусолил я все этого в мыслях, и так мне жалко Ваню стало, аж и самому стало обидно. «Ведь у него, правда, душа за дело болит. Верит в то, что говорит… А, эти черти, присосались к нему, как пиявки и сосут и сосут. Все мало и мало им». Много чего мне вспомнилось в этот момент. И шатающие от голода детишки в драном тряпье, бредущие вдоль царской дороги; и молча скулящая девица, протягивающая в мою сторону сверток с бледным как смерть младенцем; и хрипящее тело какого-то ремесленника на площади, по телу которого снова и снова били плетью. Память, словно специально, услужливо подбрасывала мне все новые и новые воспоминания, подогревая и без того тяжелое настроение.

— Так милостев ты слишком, Государь, к своим нерадивым слугам, — наконец, я не выдержал повисшего в воздухе молчания и своих разбушевавшихся мыслей. — Все норовишь простить их, вразумить. Жалеешь…, — тело под одеялом несколько раз дернулось, словно царь перевернулся на бок. — Только одно ты забываешь, самое главное правило, которого всегда придерживались еще многие римские цезари, — одеяло немного приспустилось вниз и наружу показалось часть царской головы. — Ты Государь, ты поставлен над народом и живешь государственными заботами. И в ответе за них за всех ты перед Богом.

Не знаю, что на меня нашло в эти минуты. Думаю, здесь много чего оказалось намешанным: и складывавшаяся долгое время неопределенная, а подчас и угрожающая, ситуация с моим будущим, и недавнее сотрясение мозга, и т. д. и т. п. Я ведь не хотел никого учить и ничего советовать! Просто, так получилось. Не у одного царя на душе накипело и захотелось выговориться и о сегодняшнем дне, и о будущем…

— И нет у тебя в этой работе ни родных, ни близких, ни друзей, ни знакомых, а есть только польза государева. Нельзя тебе ни жалеть, ни плакать, ни прощать, ни забывать, — я вновь словно наяву увидел обезображенных калек на паперти, скалящих беззубыми ртами на каждого проходящего. — Не прощать ты должен мздоимцев, не жалеть казнокрадцев, не забывать про прегрешения жестокосердных, так как зла в стране больше становиться и совсем малым людям становиться невмоготу терпеть.

Одеяло уже было окончательно откинуто и над ним появилось хмурое лицо царя.

— Об этом кричат и вопят простые люди. Там, в ремесленных слободках, деревушках, они надеяться на тебя, Государь. Терпят и ждут, что ты обуздаешь несправедливых властетелей, — лишь, когда возбужденный моим словами Иван Васильевич, слез с постели и начал быстро вышагивать по опочивальне, я понял, что немного переборщил со своими мыслями и откровениями.

Тут, когда замолчал и задумался, как бы осторожно «съехать с этой взрывоопасной темы», Иван Васильевич вдруг резко остановился в паре шагов от меня. От его перекошенного лица и красных глаз, я едва не отшатнулся назад.

— Сам ведаю, — буркнул он, дергая душивший его ворот рубахи. — Про все ведаю… И про притеснения черных людишек, и про лихоимство среди моих ближников. Ведаю, княже, ведая, только что делать? — он тряхнул перед моим лицом своими руками, словно показывая свое бессилие, что-либо изменить. — Я же всех их насквозь вижу! Насквозь! Трона они жаждут! Всем владеть желають. Видел, чай, как они на моем смертном одре лаялись? — скрежета зубами, спросил Иван Васильевич, намекая на недавнее поведение знати. — Я душу Богу собрался отдавать, а они власть делить стали. Вот тело еще хладным не стало… Боюсь я их, княже, как есть боюсь. Никому этого не говорил, а тебе, как исповеди скажу.

Он подошел ко мне и подтолкнул меня на стоявшую рядом лавку, куда я и плюхнулся. Сам он сел рядом.

— Извести они меня хотят. Потом же кровиночку мою примутся. Вона и государя уже приготовили, Старицкого. Он же, иудушка, и рад стараться… Я же когда пластом лежал, видел как они сынишку мово отталкивали, — в глазах его показались слезы, которые он и не думал скрывать. — Вспомнил я тогда, как бояре також надо мною измывались в младенчестве. Со стола объедки кидывали в меня, обноски свои донашивать давали, — голос его упал до шепота. — Я же сделать ничего не могу… В силу великую бояре вошли. И холопов боевых у них под многие сотни. И стрелецкие головы под их дудку пляшут и с их рук кормятся.

Царь еще долго рассказывал о своем детстве: об оскорблениях со стороны боярской дворни, обидных подзатыльниках, голодных днях и ночах. Жаловался, что нередко просыпается среди ночи от обуявшего его дикого страха перед нападением подосланных убийц.

Все это время я сидел, едва дыша. Слишком уж страшные, совершенно невероятные вещи, он рассказывал. «Вот тебе и деспот! Вот тебе и тиран, Иван Васильевич Грозный! Вот тебе и патологический убийцы и мучитель! Да, он же просто боится, и за себя и за семью… Неудивительно, что в таком гадюшнике и с таким настроем ему иногда не по детски крышу-то сносит».