Чтение онлайн

Окрылённый таким напутствием Бартош нагрузил дружинников своего десятка полученным барахлом. Вроде бы и немного всего, но в общей сложности на каждого пуда по два дополнительного веса получилось. И ещё лыжи, о которых младший наместник городовой службы вспомнил в последнюю очередь.

— Как ты собираешься зимой без лыж воевать, господин десятник?

— Так мы одвуконь пойдём, — пояснил Маментий. — А то и третьего заводным возьмём. Нам что, коней на лыжи ставить?

Хомяков в ответ замысловато выругался, усомнившись в умственных способностях Бартоша, и тому ничего не оставалось, как получить дополнительный груз.

Правоту Хомякова пришлось осознать дней через десять, когда обильные снегопады засыпали леса и поля, и даже на открытом всем ветрам днепровском льду кони с трудом пробирались по глубоким сугробам. Вот и оставили их под присмотром жителей затерявшейся в глуши деревушки, переместив груз на срубленные на скорую руку санки.

— Я как-то слышал, будто далеко на полуночь тамошние народцы в сани вместо лошадей оленей запрягают, — весело оскалился Иван Аксаков, налегке пробивающий лыжню для десятка.

— Ездовых полуночных татар они запрягают! — огрызнулся запыхавшийся Одоевский, и поправил широкую лямку на груди. — А будешь ржать, мы из тебя ездового лося сделаем.

— Оленя же, — поправил Аксаков.

— До обеда оленем будешь, а после обеда лосем.

Маментий остановил шуточную перепалку коротким окриком:

— Тихо! Дымком потянуло.

— Это от нас, — принюхался Влад Басараб. — Сами прокоптились и провоняли.

— Не, не от нас, — покачал головой Маментий. — Разве что кто-то развёл у себя под задницей костёр и жарит собственное мясо.

Иван Аксаков тоже принюхался и подтвердил:

— Конину готовят. Причём старую и померевшую своей смертью, но с перцем и мускатным орехом.

— Оголодали благородные лыцари, — усмехнулся Одоевский.

Маментий молча кивнул. Они уже несколько дней кружили вокруг растянувшейся подобно длиннющей змее крестоносной армии, и Бартош пришёл к такому же мнению. Насмотрелись всякого… Видимо, благородные лыцари понадеялись на поставки продовольствия литвинами и поляками, но и у тех и у других творился совершеннейший бардак, так что никому и в голову не пришло позаботиться о защитниках истинной веры. Самим жрать нечего, а тут ещё несколько десятков тысяч охочих до чужих харчей рыл… Да, кое-где сделали запасы, но ни к чему хорошему такая запасливость не привела.

Ну и что теперь делать? Серебро с золотом жрать не станешь! До настоящего голода ещё не дошло — опытные в деле войны крестоносцы везли с собой изрядные обозы, но и они никак не рассчитывали на наличие прорвы голодных ртов. Пока перебивались охотой, разграблением подвернувшихся под руку деревенек и разделкой на мясо павших от жутких морозов лошадей, но голодуха медленно и неуклонно приближалась с каждым днём.

В одном из донесений князю Изборскому десятник даже высказал предложение не трогать иноземное воинство и просто подождать, пока то не передохнет естественным образом, на что получил строгую отповедь. Иван Евграфович в ответе матерно спросил — чувствует ли десятник особого назначения Маментий Бартош ответственность за десятки сожжённых деревень, и не мешает ли ему полоска на правом плече? Усовестил и поставил на место, так сказать.

— Дмитрий, Иван, давайте в разведку.

— Языка возьмите, — оживился Дракул, исполнявший обязанности походного допросчика. — Самого говорливого выберите.

— Вчера выбрали, — ухмыльнулся Одоевский. — А толку?

Ну да, вчера утром Иван притащил на аркане жирного гуся с павлиньими перьями на шлеме, но тот не понимал ни одного из известных дружинникам наречий. Пытались говорить с ним и на польском, и на латыни, и на татарском, и на венгерском, да только всё без толку. Так и помер бедолага, не в силах преодолеть собственную необразованность и дремучесть. Истину говорят, что ученье свет, а неученье тьма.

— Будет тебе жирный язык, — пообещал Иван.

Однако пожеланиям Влада не суждено было сбыться — примерно через час из переговорника послышался удивлённый голос Аксакова:

— Представляешь, командир, к ним и не подобраться. Сторожатся крепко, будто их тоже Лука Мудищев в учебной дружине гонял. Что делать будем?

Маментий глянул на солнце, почти коснувшееся леса, и ответил:

— Один пусть остаётся, а второй нам дорогу покажет. Действуем привычным путём, но вы там пару растяжек поставьте, да и довольно с них пока.

— Довольно с них, — Манфред фон Рихтгофен, наблюдающий за кнехтом, раскладывающим по деревянным блюдам куски запечённой на углях конины, махнул рукой. — Они и этого не заслужили.

— Яволь, господин барон! — вытянулся кнехт и рявкнул на очередного получателя мясной порции. — Давай свою деревяшку, собака ты свиноподобная, вымоченная в свином дерьме и облизанная дохлыми собаками!

Барон поморщился от однообразной, но слишком уж громкой ругани верного служаки, но ничего не сказал. С тем сбродом, что достался ему под командование, иначе нельзя. Даже вот эту дохлую кобылу приходится жарить под присмотром и делить на равные куски, в противном случае передерутся до кровавых соплей, а потом сожрут бедную животину сырой вместе со шкурой и копытами, благо ценные железные подковы содрали заранее. Сожрут, и будут маяться животами, причём самые счастливые помрут от злого поноса через пару дней, а незадачливым бедолагам достанется гнить изнутри долгие две недели.

Не первая и даже не десятая война, насмотрелся достаточно! Но других нет, и приходится заботиться об этом отребье, да сожрут свинские собаки их гнилую печень.

Да и где взять других? Покойный папаша, чтоб на нём черти друг к другу в гости ездили, набрал при жизни немыслимое количество долгов, оставленных в наследство единственному сыну, и денег едва-едва хватает на содержание самого себя и единственного оруженосца, о наёме же собственного отряда и речи быть не может. Ладно ещё репутация позволила попросить у дальнего родственника со стороны давно почившей матушки, у графа фон Гейзенау, дать возможность отличиться и немного разбогатеть в крестовом походе на диких московитов и их союзников, не менее диких татар. Слава богу, граф вошёл в положение и выделил вот это вот благочестивое воинство, не умеющее отличить правую ногу от левой, и владеющее вилами гораздо лучше, чем копьём или алебардой.

Впрочем, таких не очень-то и жалко терять на самой странной из ранее видимых Манфредом фон Рихтгофеном войн. Лучше бы, конечно, это произошло как можно позже, когда серебру и золоту в туго набитых кошелях не останется места звенеть. Поэтому и бережёт пока людишек, полюби из дьявол французской любовью!

Война же с самого начала показалась странной. И дело даже не в том, что началась зимой, в этом как раз ничего удивительного — любой опытный воин знает, что зимой воевать удобнее и сытнее. И доспех не прожаривается злым летним солнцем, и коней не заедают летающие кровососы, и реки на этом краю света наконец-то превращаются в почти приличные дороги, и сервы сидят по домам на собранном урожае. Короче говоря, все удобства за исключением холодов. Да и что, собственно, страшного в холодах? Против них умные люди давно придумали тёплую одежду, и если какой-то глупый итальяшка пренебрегает чужой мудростью и замерзает насмерть у дымного костра из сырых дров, так он сам в этом и виноват. В той же Баварии или Тироле, если забраться повыше в горы, бывает ничуть не теплее. Так что странности войны вовсе не в холоде.

А в чём же они? Да во всём, начиная от целей Крестового похода и отсутствия единого командования. Куда это годится, когда каждый сам по себе, и каждый творит, что его душе захочется? Даже на льду этой чёртовой реки, несомненно вытекающей из самых глубин ада, христолюбивое воинство идёт разрозненными отрядами, практически не имеющими между собой никакой связи. Французы отдельно от британцев, те наособицу от тулузцев, последние стараются не иметь дел с савойцами или ломбардцами… Венгры вообще давным-давно ускакали вперёд, и с тех пор о них ни слуху ни духу. Лишь добрые дойчи, пусть даже из разных земель, всё-таки стараются держаться вместе, только вот не всегда это получается.