Чтение онлайн

– Вообще-то, Петр Васильевич, наша «корпорация» начиналась на нашем заводе, еще в августе 41-го года. Остальные предприятия подключились позднее, в 42-м, так как наших мощностей стало не хватать, после того, как наши с вами разработки стали основными истребителями ВВС. Ни я, ни заводчане, своего будущего без совместной работы с вами и Николай Николаевичем не видят. Времени переговорить на эту тему у нас с вами не было, вопрос решен с Поликарповым, Янгелем и Танакаевым. Заявку на создание объединения мы подготовили. Окончательная сборка и предъявление военной приемке самолетов «ПС-4» уже три месяца ведется на территории 84-го завода. Ломать существующие технологические цепочки – нерационально. – похоже, что Гудков немного обиделся на предложение «подумать». Он хоть и «отдельно», но всегда работал в тандеме, в этом он прав. Но, официально, Петр не входил в дирекцию 84-го, это был «завод-спутник».

В комитет передали ОКБ Болховитинова, вместе с прикомандированными людьми нескольких «хозяйств», которые были организованы в феврале 1944-го, по приказу Ставки для сбора информации на территории Германии. Но Петра не устроило такое «деление», поэтому в план передачи дополнительно включили НИИ-1, в котором Болховитинов был замом по науке, а г-м Пётр Фёдоров – начальником, Омский авиазавод № 29 и завод № 219 под Москвой, который занимался выпуском систем жизнеобеспечения и средств спасения. На первом этапе этих предприятий было достаточно, тем более, что Шахурин связался с Устиновым, и тот сообщил, что в распоряжение комитета готов выделить завод № 88 и шесть зданий НИИ-4, в который он собирался передать все разработки по «баллистике», они еще не достроены, но их обещают сдать в мае месяце. Устинов сказал, что подъедет в ближайшее время, чтобы утрясти некоторые вопросы, которые интересуют лично его.

Всё, собственно говоря, так и намечалось по первым планам, он забрал только те предприятия и организации, которые были перечислены в его экземпляре приказа ГКО от 03 декабря 1943 г. Дополнительно получен только завод № 88 или «восьмерка», да недостроенные здания НИИ-4. Приобретение – ценное! Тут важно вспомнить немного историю. Во-первых, что ГАУ изначально находилось в Ленинграде, и при нем был артиллерийский завод, основанный еще Петром Первым. Здания завода находились на Литейном проспекте. В конце прошлого, девятнадцатого века на этот завод устроился Михаил Иванович Калинин. Проработал он не слишком долго, но запомнился людям по стачкам 1905 года. В 1917 году он стал депутатом Петроградского Совета от этого завода. Но в 19-м году завод эвакуировали под Москву, в Подлипки. Так что, изначально, это был филиал Ленинградского завода «Арсенал». Но, с 1922-го года он носил название Московский артиллерийский завод № 8 имени Калинина. Знатоки советской артиллерии, наверное, помнят буковку «К» в индексах ГАУ на многих орудиях, начиная с 1-К, калибром 37 мм, 8-К (76-мм пушка Лендера), с целой серией зенитных орудий, созданных перед Отечественной войной, 61-К, 37-мм зенитная пушка, ну и знаменитая 52-К – 85 мм зенитное орудие, на станке ЗУ-8. Это было взято с логотипа завода: большой буквы "К" внутри большой шестеренки. Калининцы. В 1942-м году артиллерийская часть Арсенала вновь была эвакуирована в Подлипки, ставшие к тому времени городом Калининградом, ну, а градообразующим предприятием был именно завод имени Калинина. Несколько лет в бывшей тюрьме, неподалеку от завода, находилась «знаменитая шарага» № 29, куда от «справедливого пролетарского гнева» спрятали многих инженеров и конструкторов НКАП. «Злобный монстр» НКВД «постарался»? «Проклятая «Ежовщина»»? Ничего подобного! Работяги! Разрыв в доходах инженеров и рабочих был многократным. Инженеры могли себе позволить иметь домработницу, жены, большинства из них, не работали, а были домохозяйками. Вот и возникли процессы «Промпартии» и тому подобное. Плюс, многие из них, были не очень чисты на руку, как тот же Королев, потративший деньги, выделенные для одной темы, на другую. Или Туполев, не слишком удачно распорядившийся достаточно крупной суммой в командировке в США. В сравнении с 90-ми – это «мелочь», но впереди была война…

Но, ценность завода заключалась несколько в другом: если вы обратили внимание, то завод занимался противотанковой и зенитной артиллерией. И именно на этом заводе началось производство сначала ПУАЗО – прибора управления артиллерийским зенитным огнем, а затем приборов СОН – станций орудийной наводки, следящей системы с силовыми элементами точной наводки. Имея такую станцию в составе дивизиона или батареи, расчеты орудий стали выполнять только задачу по обеспечению пушки боеприпасами, и следили за исправностью исполнительных механизмов. Все остальное выполнял расчет станции СОН и приборы ПУАЗО. Автоматически все пушки дивизиона нацеливались в одну точку, и открывали огонь по команде командира станции (дивизиона). Плотность и точность огня значительно повышалась, и та же зона ПВО Москвы или Ленинграда считалась недосягаемой для бомбардировочной авиации противника. Это были аналоговые вычислители, снабженные исполнительными механизмами точной наводки. В состав станции обязательно входил радиовысотомер и радиолокатор, а, чуть позже, на снаряды начали устанавливать радиочувствительные взрыватели. В нашем мире это произошло чуть позже, а здесь наши «шаловливые ручки» создали их еще в 42-м, одновременно с созданием ракет С-3, которые мы испытали еще под Харьковом. Артиллеристы, само-собой, сразу же перебросили их на крупнокалиберные снаряды для зенитной артиллерии. И не важно, что завод продолжает выпуск орудий и приборов для артиллеристов, главное, что есть люди, которые умеют делать следящие системы. Директорствовал там полковник Александр Каллистратов, а главным конструктором был Михаил Полозов, хорошо знакомый Петру по работе с С-3К. Я настраивал Петра на то, чтобы он взял на себя основную часть: управление на активном участке и общее руководство проектом. Со вторым вопросом проблем не возникло, а вот над первым пришлось немного поработать, в ту же ночь, лучшее время, когда, кроме звонков по ВЧ, ничто не отвлекает от мыслей.

Вернувшись в заводоуправление, и попросив дежурного взять полностью на себя ответы по телефону, и, кроме как с Берия и со Сталиным, ни с кем не соединять, Петр уселся за привезенные чертежи «ФАУ-2», получив их в секретной части.

Насколько я знал эту историю, и мы, и американцы, залезли в эту часть ракеты только в 55-м году, американцы даже позже, так как там работали те немцы, благодаря которым вся эта штуковина вообще летала. В этом и заключался «конек» этой системы. У американцев она работала гораздо лучше, чем у нас. Ракета имела смешанное управление: на участке отрыва основным средством управления были 4 газовых руля, изготовленных из высокопрочного графита. Они позволяли ракете сохранить вертикаль до того момента, пока не станут эффективными четыре аэродинамических руля, расположенных на стабилизаторах. По мере возрастания высоты подъема, аэродинамика свою работу прекращала, так как усилий на аэрорулях становилось недостаточно, и в действие вступали вновь газовые рули. Графит в Германии был очень высокого качества, и американцы, точнее, немцы фон Брауна, просто ввозили его из Германии. У нас очень большое количество пусков заканчивались неудачей из-за потери управления на третьем участке вывода. Мне требовалось внушить Петру, что в первую очередь необходимо избавиться от газовых рулей, при этом четко контролировать себя, не дать понять Петру, что он знает эту уязвимую пяту проекта. Поэтому, как только он пытался перейти к другим узлам, я возвращал его внимание к этим четырем «перышкам». На следующий день Петр сказал Янгелю, которого собирался поставить главным конструктором, что ему «не нравится вот этот крестик». Не нравится, и хоть убейся!

– Давай вместе подумаем, Михаил!

Созвонились с Гайдуковым, попросили его отправить в Москву не только Хоссермарна и Хойтера, но также Тиля и Мразека. На вопрос: «А в чем, собственно дело?», последовал не менее обстоятельный ответ: «Да, ничего, все в порядке». Рановато еще остальным знать, что мы собираемся «сломать». Честно говоря, большинство этих людей, имеются в виду «немецкие специалисты», особо не рвались работать на СССР. Они, почти поголовно, искали малейшую лазейку, чтобы «уйти на Запад». Сильно сказывалось то обстоятельство, что все они долгое время находились под воздействием Reichsministerium fur Volksaufklarung und Propaganda, министерства народного просвещения и пропаганды. Стоял в каждом доме такой небольшой коричневый ящичек Typ DKE38, с утра до ночи доносивший до народа просвещение из Орденспале. Это министерство не занималось образованием, как Наркомат просвещения РСФСР, оно просвещало немцев на другие темы. С началом генерального наступления РККА, а затем Советской Армии, основной темой стали немыслимые страдания, которые ждут немецкий народ, в случае, если Германия проиграет эту войну. В ход пошли страшные «казаки» и «монголы», хорошо еще, что до «бурятских бронекопытных войск» дело не дошло! Это их последыши позже выдумали. И, весь последний год войны, немцам упорно вселяли в душу, что спасение «великого рейха» в том, что «союзники обязательно передерутся между собой». Да, война пошла именно по этому сценарию: нам пришлось останавливать силой вторжение англосаксов на континент. Но средневзвешенный немец продолжал верить в сказочку, что злые «евреи-большевики глумятся над немецким народом, а добрых англосаксов не пускают им помочь». Они ведь не прошли через концлагеря американцев и англичан, где погибло более двух миллионов пленных, добровольно сдавшихся западным союзникам. Тот же Греттруп, давший добровольное согласие работать в СССР пришел к этому не сразу: он сдался американцам, но, из бесед с их офицерами, он узнает, что они не желают видеть Германию индустриально развитой. Его жена вернулась в Советскую зону оккупации, встретилась с представителями группы Болховитинова, и наши вывезли Греттрупа и его семью вначале на восток, а потом на остров Городомля, где им были созданы условия для работы. Сейчас у них таких возможностей нет! Нет «права выбора». И наш подход несколько отличается от того, который был в то время, хотя общая цель не изменилась: новое оружие должны создавать наши инженеры, а не немцы. Их задача – обучить наших ракетчиков. Но здесь можно двигаться двумя путями. Первый путь был реализован в СССР: наши воссоздали чертежи «V-2», важнейшие технологические тонкости, и, используя доставшееся оборудование, и исследовав всю цепочку поставок комплектующих, создали у себя копию завода «Миттельверке». Заполучив в руки серийную «игрушку», попытались излечить ее от тех болезней, которые изделие имело с рождения, затем начали строит новые ракеты, но на это ушло 10 лет. Второй путь: захватить лидерство в проектировании ракет, применить те технологии, которые немцы не использовали для «Фау», опираясь на работающий завод в Германии. То есть подготавливая у себя возможность серийного производства ракет, значительно отличающихся от немецких. В первую очередь, по комплектующим и средствам управления. Немцы примут участие в создании этих «изделий». Это – необходимо! Нет у нас двигателей, даже рулевых. Не менее остро стоял вопрос о зажигании. Королев пошел по полуторной схеме: первая и вторая ступень ракеты начинали работать вместе, и запускались по немецкой схеме от немецких пирозажигательных устройств, установленных во все камеры сгорания. Соответственно, двигатели второй ступени работали дольше остальных, и, соответственно, с меньшей тягой, чем могли бы. Схему реализации химического запуска, когда двигатель начинает работать на самовоспламеняющемся топливе, а затем переходит на керосин или спирт, я, естественно, знал. Оставалось воплотить ее в металл, чем мы и занялись, предварительно переговорив с двумя «ведущими» конструкторами: Тилем и Мразеком. А «двух «Гэ»», Хоссермарна и Хойтера, расположили в заводской лаборатории 500-го завода переводить системы управления с 27 вольт, принятых в люфтваффе, на 5,7, на которых работали наши схемы самонаведения, и на полупроводниковые элементы. Для них это был шок. Вот уж чего они совсем не ожидали, так это увидеть схемы в 15–20 раз меньшие по весу, чем их ламповые «монстры». Делали, естественно, специалисты, которые изготавливали наши системы. Задачей немцев было наиболее полно охарактеризовать работу каждого узла. В общем, это был рай для настоящего и опытного ракетчика, ведь каждый из «нас», с высоты набранного практического опыта, знает «как» и «каким образом» сделать ракету лучше и быстрее, чем Королев и его команда, которая, в силу множества причин, и командой стала значительно позже, чем это было необходимо для дела. А когда дела пошли, то непомерные «безымянные» амбиции разорвали установившееся хрупкое равновесие в Совете Главных Конструкторов, и в итоге проиграли все. Здесь у меня были все козыри на руках. Работа стронулась с мертвой точки, и пошел обратный отсчет. Менее мощные двигатели у Тиле были, была возможность уменьшить количество форсунок, туда же в рулевые двигатели мы планировали отводить генераторный газ. 500-й завод приступил к реализации химического пуска главных двигателей. Все пошло как по маслу, до 20-го июня 1944 года.

В этот день Петра сняли со всех должностей и отправили под суд офицерской чести. На скамье «подсудимых» он был в теплой и дружественной компании, вместе с адмиралом флота Кузнецовым, адмиралами Галлером, В. А. Алафузовым и Г. А. Степановым. Из ВВС ВМФ был только он. Причем, Петр сам себе «наговорил статью». Расследовался инцидент высадки американцев на Камчатке, наши адмиралы передали союзникам карты побережья Камчатки и минных постановок, без согласования с Верховным, давно, еще в 41-м. Кроме того, речь шла о передачи образцов торпед для высотного торпедометания и каких-то еще образцах вооружения. Его вызвали свидетелем, требовалось подтвердить, что он «видел», что американцы прошли сквозь минные поля всем ордером и без повреждений. Карты, что ТОФу, что по Северу и Белому морю, были выданы в момент, когда решался вопрос о поставках по Ленд-лизу. Причем, удар наносили «выборочный»: все флоты передали карты с минными постановками «союзникам», а судили только четверых, во главе с комфлота. Присутствие на «скамье» Галлера вызывало еще одну головную боль: именно с ним договорились, что второй комитет выделит людей для создания ракет для ПЛ и надводных кораблей. А человека, который первым заговорил о необходимости решить вопрос со скрытностью ПЛ и необходимости принять на вооружение крылатые и, в перспективе, баллистические ракеты, Министерство Вооруженных Сил СССР, только что образованное, и находящееся под командованием абсолютно гражданского человека Николая Булганина, решает предать суду Военной Коллегии Верховного суда СССР. Остановить Петра, если он принял решение и считает, что так и должен поступить, невозможно. В результате, суд офицерской чести признал его виновным в передаче секретной информации «союзникам», вспомнили, что он руководил созданием аэродромов в Исландии, и помогал англо-американцам бороться с субмаринами Деница. И предложили рассмотреть его «дело» на закрытом заседании Военной коллегии Верховного суда СССР. Суд признал его виновным в оскорблении суда и лично его председателя генерал-полковника юстиции Ульриха, и приговорил его к расстрелу. Однако приговор утвержден не был, его разжаловали до полковника, дела Председателя комитета № 2 он передал Министру Вооруженных сил СССР генералу армии Булганину. «Персональную квартиру» на Скаковой признали незаконно занятой, фактически она принадлежала 30-му заводу, а не 500-му, и, несмотря на то, что руководство «30-ки» никаких прав на нее не предъявляло, его оттуда выселил суд, еще во время рассмотрения его дела. Доступ на «режимный завод» ему закрыли в связи с антисоветской деятельностью. Нового назначения он не получил. Получил то, что называется «волчьим билетом». Доступ к ВЧ, естественно, закрыли сразу. Руководство не вызывало, несмотря на освобождение. Выйдя из камеры смертников, он не стал писать писем, требовать сатисфакции и бить себя кулаками в грудь. Достаточно было «собственноручного признания», написанного им в Бутырской тюрьме, благодаря которому его признали антисоветчиком. В нем он признавался, что сбивал немцев, чтобы втереться в доверие, прикрывал полковника Куркина, чтобы помочь британскому империализму свободно проходить в советские города Мурманск и Архангельск со своими конвоями. Внедрял, чуждые любому пролетарию, изобретения, чтобы утяжелить и без того не самое сладкое положение трудящихся. Регулярно наказывал рабочих за брак в работе, лишая их премий и выписывая штрафы. Лично, в обмен на соответствующую информацию по минным полям вокруг Исландии, передал аналогичную информацию адмиралу Фрезеру по острову Медвежий и архипелагу Новая Земля. Его, Петра, возмутило то обстоятельство, что ни один человек, включая Сталина, не прекратил этот балаган. Более того, незадолго до этого, его вызвал Берия и устроил ему «выволочку» в себя в кабинете.

– Нашей задачей является овладение технологиями, позволившими запустить жидкостную ракету, а не самодеятельность! Пачему ви сняли с производства четырех важнейших инженеров-конструкторов завода «Миттельверке? Почему вы обвинили их в ненадежности и ущербности их ракеты? Они отказываются работать с вами! Как многие из тех, кто сталкивается с вами по работе! Почему не согласовали со мной ваши нововведения? – и минут пятнадцать перечислял все наши прегрешения перед наукой и техникой Советского Союза. Поэтому Петр решил, что с него – хватит! Заехал в ГШФ и подал рапорт об увольнении в запас. Купил гражданскую одежду, ходить в форме полковника авиации он посчитал для себя оскорбительным, взял билет на скорый поезд во Фрунзе и уехал к матери.

По приезду выяснилось, что матери дома нет, ключи от него у него были. «Квартирантов» в сарае тоже не стало. На «старой квартире» матери узнал, что училище реэвакуировано в Ригу. Час от часу не легче! Добиться пропуска туда несколько сложновато. Сунулся в ГВФ, но там еще не прошла демобилизация, все летчики пока служат, так что, облом. Так как он не выслужил установленный срок действительной службы – 25 лет со льготами, то пенсия у него шла только за звание: полковник, 250 рублей, такую же пенсию получали колхозники, она была минимальной. Но это еще повезло, средний комсостав выходил в запас с нулевой пенсией. Так как официальной профессии у него не было, то местом работы стал Дом Пионеров на улице Белинского, который был только построен, лаборантом, требовалось разместить станки, верстаки, подключить все к сети и тому подобное. Зарплата – 350 рублей. Вместе с пенсией получалось уже более или менее. Тем более, что деньги у него были. По окончанию работ в мастерских, обещали дать ему «кружковую работу». Ночами приходилось ходить на Аламединку и следить за тем, чтобы кто-нибудь не перекрыл воду для полива виноградника и сада. Днем в реке воды не было, ее полностью забирала Лебединовская ГЭС. Ночью нагрузка снижалась, и в реке появлялась вода. Мать, ее новый муж и трое девочек появились в первое же воскресенье. Девчонок, на самом деле, было четверо, еще одна, Римма, к отцу никогда не ездила. Она была старшей, и вместе с матерью подписала «отказ» от отца в 1938-м. И мать, и Илья Николаевич, отнеслись к тому, что произошло в Москве, даже с юмором: «Раз не расстреляли, значит жить будешь долго!». Через них удалось «добыть» автопогрузчик и, в качестве шефской помощи, 12 человек военнопленных, с помощью которых все станки встали в мастерских на свои места. Договорились и о латунных трубах, так как Петру до смерти надоело ругаться ночами из-за воды, и он придумал систему автоматического капельного полива (это изобретение он сделал у нас на даче в Алма-Ате, и даже получил на него несколько авторских свидетельств, хотя придумал его много раньше, еще во Фрунзе, когда служил там инструктором, но тогда у него не хватило денег и времени, чтобы полностью реализовать его. Так поливалась только клумба с цветами у бабушки).

Дед, мой дед, обожал различную автоматизацию, и они вместе соорудили эту систему, которая, кстати, снимала большую головную боль и освобождала кучу времени. Теперь не нужно было бегать на речку и прыгать с кетменём по грязи, чтобы полить довольно большой участок. И размывов стало много меньше.

Сданные досрочно мастерские позволили уже в августе начать занятия в кружках по авиамоделированию и радиотехнике. Получив «рабочие руки», пусть и шаловливые, дела закипели! А так как связи в Москве остались… то для участия в Чемпионате СССР начали готовить радиоуправляемую модель «ПС-4» с четырьмя настоящими реактивными двигателями и системой управления на полупроводниках. А между делом, Петр продолжал начатое в Москве: делал модель трехступенчатой ракеты с химическим зажиганием всех двигателей. То есть, он не прекратил заниматься порученным делом. Да, мощность совершенно иная, да, это, всего на всего, не слишком большая модель, но все в ней настоящее, масштабируй и направляй в цеха. Благо, что рядышком с заводом отчима, начал действовать завод по производству систем управления для самонаводящихся торпед. А так как директора и главные инженеры дружили с Ильей Николаевичем, а попробуй не будь дружным, если тот руководил крупнейшим предприятием республики, то часть их внимания доставалась и Петру, с «его детишками». Тем более, что сынишка Каюрского, главного инженера и конструктора 53-39ПМ, прибегал в кружок без всякого расписания ежедневно. Так что, и гировертикал сумели сделать, и наладили прямые и непосредственные связи с новым заводом, оборудование для которого вывозили из Германии.

Полученный высокий урожай винограда, плюс большой опыт Ильи Николаевича в области химии, с доступом к катализаторам, позволили получить «горючее» для ракеты. Не мудрствуя лукаво, Петр не стал менять пару, топливом оставался 78 % спирт, но так как получить жидкий кислород было делом достаточно затруднительным, то двигатели прожгли, вначале, используя баллон с кислородом. Зажигание – работало! Надежно и стабильно. Протоптали тропу и к детандеру: за рекой находился племсовхоз, куда привезли аппарат для хранения спермы. А наличие очищенного ректификата открывало широкий путь к его практическому использованию. Дело, правда, чуть не испортил сосед, работавший в милиции, но «наши самогонщики», пользуясь добравшейся, наконец, до Фрунзе автомашиной, успели вывезти запасы топлива в Дом Юного Творчества, где имелся склад и цистерна для этого. Завод имени Фрунзе сделал баки для окислителя, по заказу «Дома», и работа закипела. К тому же, осенью прилетел Янгель, повидаться и посоветоваться. Михаил посмотрел на модель: