Чтение онлайн

— Расступитесь, — раздалась команда и в комнату ворвалась женщина с медицинской сумкой, — Сейчас, сейчас деточка, потерпи миленькая, — запричитала она, ухватив тоненькое запястье. — Кровь, нужна. Выкачали всю, сволочи, — с ненавистью произнесла она.

— Так вон же, Анна Александровна, — кивнул на стеклянный холодильник боец прибежавший вместе с врачом.

— Я не знаю что там, и какая у нее группа, — покачала головой женщина.

— Так мы же этих, захватили тут. Давайте их притащим, пока не отправили.

Женщина задумалась и кивнула:

— Веди!

Боец моментально исчез.

— Тетенька, я умру да? — прошептала чуть слышным голосом девочка.

— Что ты, солнышко, — тепло улыбнулась женщина, погладив ее по голове и тут же отвернулась, смахнув слезу, — нет, конечно. Мы тебя обязательно спасем! Тебя как зовут, маленькая?

— Наина, — прошептала девочка.

— Потерпи, Наиночка, еще немножко. Потерпишь? — шушукалась с ней военврач сдерживая слезы.

— Я постараюсь, — девочка устало прикрыла глаза. Тут в помещение буквально влетел что-то верещащий по-немецки мужчина. Глаза девочки распахнулись, и она испуганно вздрогнула.

— Что он говорит? — властно спросила женщина, с отвращением глядя на испуганного немца, — Может кто-то перевести?

Верт, знавший немецкий ничуть не хуже английского и русского, шагнул вперед:

— Он говорит, что всего-навсего военный врач, выполнявший приказы начальства. Раненым офицерам была нужна кровь. Он требует обращения согласно конвенции, — Александр с удивлением и брезгливостью смотрел на пленного нациста. До какой степени цинизма надо дойти, чтобы что-то требовать у постели практически убитого тобой ребенка?

— Переведите ему, — сухо потребовала женщина, — что если девочка умрет, я лично, наплевав на все конвенции, выцежу с него всю кровь по капле, — к концу фразы она буквально шипела, испепеляя взглядом немецкого врача, — И плевать мне на конвенции и трибунал!

А Александру впервые в жизни стало стыдно, что в его жилах течет тевтонская кровь.

Они еще долго ходили по лагерю, снимали, записывали, расспрашивали подростков и служащих лагеря. Оказывается, охрану осуществляли не немцы, а коллаборанты из местных. Этих расстреливали тут же, после допроса сотрудниками НКВД, прибывшими вместе с десантниками. Они видели ямы полные детских трупов. Видели карцер, из которого красноармейцы вытащили два заледеневших трупа мальчишек. А перед глазами Александра все стояло бледное лицо этой девочки Наины. И когда он садился в вертолет, чтобы лететь обратно, вместе с освобожденными детьми и уже по прилету на партизанскую базу и утром в теплой землянке, когда он долго ворочался не в силах заснуть. И он знал, чувствовал, что напишет, расскажет своим читателям и слушателям. Потому что весь мир должен знать про Наину, про эти тонкие бледные ручки, мертвые глаза и тихий страшный шепот: «Я умру, да?». Знать, чтобы больше никогда не повторить такого. Чтоб раздавить и уничтожить идеологию, породившую таких чудовищ, как этот доктор и тех, кто отдавал ему приказы.

А спустя трое суток, когда они прибыли на большую землю их встречали Стаин со своими командирами, медики, представители политуправления фронта и особого отдела. И когда начали выводить эвакуированных детей, вдруг от группы командиров со страшным, разрывающим сердце криком кинулась одна из женщин. Она буквально схватила маленького, щуплого мальчонку, задушив его в объятьях и сама задыхаясь от слез. Женщина что-то повторяла сдавленно и явно не по-русски, а плачущий малыш, обхватив ручонками ее шею, вторил ей на том же языке.

— Надо же. Бывают чудеса на войне, — раздался девичий голос рядом с Александром, он обернулся и увидел рядом с собой Свету Сталину.

— Не объясните мне, что случилось?

— А что тут, объяснять, — дернула щекой девушка, — наша товарищ капитан, сына нашла. С сорок первого не видела [552] .

Светлана судорожно втянув воздух отвернулась и скрылась за вертолетом, а Александр долго стоял и смотрел то на плачущую женщину, обнимающую чудом найденного, и, наверное, в мыслях давно похороненного ребенка, то на столпившихся вокруг них людей, то на вертолет за которым скрылась дочь Сталина и думал, как же прав был советский лидер, сказав ему на прощание, что того, что он увидит и переживет в этой командировке, ему хватит на всю жизнь. Только тогда он был не прав, подумав, что Сталин имеет в виду репортаж всей его жизни. Нет, он подразумевал совсем другое, что еще предстоит понять и осмыслить и что изменило его, родившегося в России подданного британской короны урожденного прибалтийского немца с русской душой, навсегда.

Вот и подошли к концу два месяца относительно мирной жизни. Только что, из Генерального штаба сообщили, что их корпус на весеннюю кампанию входит в состав войск Западного фронта под командованием недавно получившего звание маршала Жукова. Ну что ж, с Георгием Константиновичем Стаину воевать приходилось. Несмотря на тяжелый и жесткий характер, к Александру он относился хорошо и лишнего себе не позволял, хотя порой и мог пройтись матом. Ну, так это вполне нормально. В армии по-другому бывает, но очень-очень редко.

Едва ознакомившись с приказом, Стаин убрал его сейф, раздался телефонный звонок:

— Жуков говорит, — раздался в трубке знакомый голос маршала, без приветствий и предисловий — Знаешь уже?!

— Здравствуйте, товарищ маршал Советского Союза, поздравляю с новым званием, — если Жукову простительно не поздороваться, то простому полковнику, такое не позволительно, — Знаю.

— В какой готовности корпус?

— В боевой, — Стаин пожал плечами, будто комфронта мог его видеть, — Личным составом и техникой пополнились. Люди отдохнули. Готовы к выполнению любых задач.

На том конце провода возникла небольшая пауза, и послышался чей-то бубнеж, потом снова раздался голос Жукова:

— Хорошо. Тебе верю, — приятно, черт возьми, — Я сейчас выезжаю в войска, послезавтра буду в Москве. Будь готов. Или вызову, или заеду.

— Есть.

— Все, бывай, — и комфронта повесил трубку.

Ну что ж, пока не ясно, куда и когда их перебросят, двое суток относительно спокойных есть и раньше времени воздух сотрясать не стоит. Корпус действительно готов, насколько это вообще возможно. Тем более им не привыкать срываться с места в авральном порядке. И так, после февральской операции в Белоруссии их практически не трогали, дав возможность подтянуть боевую подготовку, привести в порядок материально-техническую часть, дать отпуска наиболее отличившимся красноармейцам и командирам.

И все бы хорошо, если б не журналисты, при упоминании которых у Стаина и Ивелича начинал дергаться глаз, а рука сама собой тянулась к кобуре. Не понятно только для чего. То ли пристрелить навязчивую пишущую и везде сующую свой нос братию, то ли застрелиться самим. А корреспонденты после операции по спасению детей зачастили в корпус и бригаду к Маргелову. Дело в том, что фотографии, сделанные Симоновым в немецком детском пересыльном лагере, с помощью британца Верта облетели весь мир. Девочка Наина и капитан Горман, нашедшая своего сына, стали знаменитыми в течение одних суток. Со всех концов земного шара в Советский Союз пошли письма. Писали рабочие, фермеры, учителя, служащие и отставные военные, бизнесмены и ученые. Все у кого есть сердце. Слали деньги и слова поддержки. В адрес Правительства Советского Союза массово стали поступать просьбы о зачислении в ряды Красной Армии для борьбы с преступным гитлеровским режимом. Такого ажиотажа не было даже после публикации плана Ост. Там были всего-навсего абстрактные документы, существование которых оспаривали не только в Германии, но и в странах антигитлеровской коалиции. А здесь живые люди, с которыми можно поговорить, увидеть, расспросить. Радиопередача «Русский комментарий» на Би-Би-Си, для которой писал тексты Верт, била все рекорды по слушателям. На этом фоне, оживились, ведущиеся до этого ни шатко, ни валко, переговоры советских спецслужб с белой эмиграцией. Слишком уж много противоречий было у переговаривающихся сторон, слишком много их было и внутри эмигрантов. А вот сепаратные переговоры американцев с немцами, по донесениям разведки, заглохли. Нет, они не прекратились вовсе, уж очень много интересов было завязано на эти переговоры, но были на время приостановлены, «для выработки новой позиции, в связи с открывшимися обстоятельствами».

А Стаину было не до высокой политики, ему хватало забот с вверенной ему частью. Он вообще к политике относился с брезгливым презрением, от чего частенько выслушивал нудный гундеж замполита. Формальный. Ивелич знал, что Стаину плевать на лозунги и политическую обстановку, но преданней Родине и Сталину человека, чем Александр найти сложно. Ну а, Саша к бубнежу Николая относился, как к неизбежному злу и о своей преданности делу большевиков и лично товарищу Сталину даже не догадывался. Для него просто существовали свои и чужие. И большевики с Иосифом Виссарионовичем во главе были своими, потому что они за Родину. Был бы на месте Сталина царь или князь, ничего бы для Саши не изменилось. Вожди, политический строй меняется, а Родина она как была одна, так и остается. А все эти марксистко-ленинско-сталинские теории это не для него, он от них засыпает и знает их, постольку-поскольку, приходится выступать перед людьми, да и то, все выступления, ворча и матерясь себе под нос на несознательного командира, пишет для него Николай.