Чтение онлайн

Она смотрит на меня и молчит, и в ее темно-карих глазах столько боли — целый океан.

Ладно, хватит, наговорился.

Сначала откатываюсь назад на пятках, потом встаю с пола.

— Ложись спать, — произношу уже последнее на сегодня, сажусь за стол и включаю лампу. — Мне нужно повозиться с кофеваркой. Одеяло только на пол кинь, пожалуйста.

— Хорошо, — откликается Ди.

По крайней мере, она еще со мной разговаривает. Это успех.

Дилайла выключает верхний свет, раздевается. Слышу шуршание одежды. Не поворачиваюсь, даже глазом не кошу. Хватит с меня, эта ночь только моя и кофеварки, и мы проведем ее с пользой.

Девушка ложится — шорохов больше нет, тишина.

Достаю отвертки и вскрываю корпус аппарата. В нос ударяет резкий запах кофе.

Вот зараза, помыл бы хоть, что ли, прежде чем просить починить.

Две недели не просто проходят — пролетают как в тумане.

С утра до вечера пропадаю на складе, вечер провожу в комнате за компьютером или на полу (что тоже уже стало нормой), возясь с "начинкой" для будущих Пятилапов. Для сна остается часа три-четыре, зато регулярно, что уже отлично.

И все же мы отстаем от плана.

"Как успехи? Сколько собрали?" — этими вопросами Изабелла встречает меня каждый вечер в столовой. Беспокоится, что не уложусь в сроки, обещанные руководству. Напоминает, что их нельзя злить и просит поторопиться. Ну, как просит? Велит, скорее, но пытается завуалировать командный тон улыбкой.

В остальном Изабелла ведет себя терпеливо: не трогает Ди, не вредит рабочим, больше не отчитывает за мой внешний вид, не надоедает нравоучениями, на складе, чтобы лишний раз не отвлекать, не появляется.

Я это ценю, правда. Порой даже ловлю себя на мысли: "Она же моя мать, нужно тоже быть к ней терпимее". Но потом она произносит свое ежедневное: "Я тебе доверяю, и ты верь мне", — как гипнотизирует, и я снова не верю.

С Ди после такого разговора (моего монолога, если уж быть честным) у нас устанавливаются вполне себе сносные добрососедские отношения. Она рассказывает мне сплетни, которые услышала на кухне, я ей — как идет работа. Девушка больше не зажимается в моем присутствии и улыбается, что-то рассказывая. А однажды даже смеется в голос, пока я бегаю по комнате, запустив руки в волосы, и пытаюсь понять, что делаю не так (в тот день я решил внести в программу кое-какие изменения, а она взяла и "посыпалась").

В моем понимании, именно так живут в общежитиях: мы не враги, и не друзья, но при этом и не чужие.

Ди не жалуется мне, а я не жалуюсь ей. Да мне и не на что жаловаться, серьезно, дело-то движется. Ну, устал немного разве что.

О чем молчит Дилайла, не знаю, заверяет, что все хорошо. Спрашиваю Нину, говорит то же самое. Не донимаю.

Иногда помогаю Ди обрабатывать снова порезанные пальцы. По сравнению с тем разом, за который я расплатился кофеваркой, раны не такие глубокие, но от работы на кухне появляются с завидным постоянством.

Один раз и Дилайле приходится изображать медсестру и перематывать мою конечность — сорвалась отвертка и воткнулась мне в руку между большим и указательным пальцем. Ночь, и травма не такая серьезная, чтобы бежать в медблок и будить Джорджа, так что справляемся самостоятельно. Мне даже не приходится просить, Ди первой предлагает свою помощь. Мы же добрые соседи, верно?

Вот и соседствуем.

Спина только побаливает от спанья на полу.

Давно уже сплю без снов. Просто проваливаюсь в темноту и, кажется, сразу же встаю под звон будильника.

Но сегодня все иначе.

Вроде бы понимаю, что вижу сон: ну не могу же я оказаться на Лондоре, когда засыпал на проклятой Пандоре. Но все слишком реально: и наша гостиная, и солнечный свет, льющийся из огромных окон, и летний ветерок, колышущий тюль, и даже Хрящ, вальяжно развалившийся на спинке дивана и время от времени обмахивающий себя пушистым хвостом. А еще Морган…

Она стоит напротив меня, уперев руки в бока, и не менее реальна, чем все остальное. На ней почему-то не гражданская одежда и не синяя военная форма Лондорского флота — Миранда во всем черном, как работники Пандоры. Смотрит враждебно, даже зло.

Морган никогда на меня так не смотрит, поэтому отшатываюсь. В ответ на мое движение ее губы трогает ледяная, страшная улыбка.

— Почему ты молчишь? — произносит жестко, требует ответа, и у меня появляется ощущение, что я очнулся на середине разговора.

Не понимаю, качаю головой.

— А что говорить? — спрашиваю.

— Почему ты не явился к госпоже Корденец. Я трижды тебя спросила. Ты что, не слушаешь?

Моргаю от неожиданности.

— При чем тут эта женщина?

— Что значит — при чем? — Миранда злится. — Ты же знаешь, что она обещала вложить в Академию большие деньги. Мы нуждаемся в инвестициях. Что тебе стоило заткнуться и пойти к ней, как она хотела? Я думала, мы договорились.

Что-что-что?

— Ты продаешь меня? За деньги? — не верю. Это же Морган, моя Морган, так не бывает. — Мам, ты что?

В ответ Миранда запрокидывает голову и смеется. Вздрагиваю.

— Ах, теперь ты зовешь меня мамой? Поздно, ставки сделаны. Дора ждет тебя у себя.

Все еще не верю, качаю головой.

— Что за бред? — делаю последнюю попытку достучаться до нее. — Да не пойду я никуда.

— Ах, не пойдешь? — Морган стремительно шагает ко мне и залепляет зубодробительную пощечину, так, что моя голова отлетает, как у тряпичной куклы.

Пораженно дотрагиваюсь до щеки, отступаю на шаг назад, снова увеличивая расстояние между нами. Смотрю на нее во все глаза, а у Морган почему-то светлые волосы, светлые, совсем как у меня.

Светлые…

Это неправильно…

Это ошибка в программе, Миранда — брюнетка…

Я снова где-то слажал, данные легли неправильно…

Я перепишу…

— Лаки. Лаки, проснись, — доносится до меня, словно из другой реальности. — Лаки, проснись немедленно.

Ди.

Выныриваю из сна, как из-под воды. Резко сажусь, судорожно хватая ртом воздух. Дилайла возле меня на полу, зажжен верхний свет. У девушки встревоженный вид.

— Ты кричал, — поясняет. — С тобой все в порядке?

— В полном…

Хочу ответить спокойно, сказать, что мне всего лишь приснился кошмар, но выходит слишком хрипло. Да и замолкаю, не договорив, потому что чувствую, как по губам и подбородку льется что-то горячее.

Опускаю голову и ошалело смотрю, как с моего лица срываются красные капли и падают на грудь, на живот.

— Господи, Лаки, — вскрикивает Ди. — Сейчас, — поспешно поднимается на ноги. — Сиди, я сейчас принесу полотенце.