Чтение онлайн

Мне тошно от самой себя. О чем я думаю? Для меня Александр был лучшим на свете, идеалом — моим личным идеалом. Я пронесла его образ в своей памяти и в своем сердце через все эти четырнадцать лет, точно зная, что никогда больше не испытаю эмоций по отношению к мужчине…

— Ма-а-ам! — доносится до меня встревоженный голос Лаки. — Ты в порядке?

Вечереет; в холле царит полумрак, а я так и не включила свет.

Быстро отрываюсь от двери, заправляю волосы за уши и натягиваю на лицо улыбку.

— В порядке. Устала зверски, — вру. Я ни капельки не устала, хочу летать еще — на полной скорости, за городом, где точно никто не будет мешать и мешаться под крыльями. И непременно с Риганом — черт-черт-черт! — Уй! — возмущаюсь и вскидываю руку к лицу, когда Лаки без предупреждения включает свет.

Сын вглядывается в меня.

— Честно говоря, подумал, что ты тут плачешь.

Фыркаю, одновременно дергая плечом, словно что-то отбрасывая.

— Вот еще. С чего бы мне плакать?

Но Лаки не так-то просто провести — вот уж кто знает меня как облупленную.

— Это ты мне скажи.

— Я и говорю, — возражаю уверенно. — Со мной уж точно все в порядке. Меня больше интересует, как Гай. Где он?

— В комнате. Где же еще? — Бросает раздосадованный взгляд в сторону лестницы.

Значит, пытался выманить оттуда брата, но не вышло.

— Ты с ним не говорил?

— Недолго. На кухне. Поел и смотался под нелепым предлогом об уроках.

— Да уж, — протягиваю.

Скверно все это. Учитель учителем, а Эйдон своими мертвецами, но Гая все это не должно касаться никоим боком. Он и так травмирован из-за недавней смерти матери, а тут еще я.

— Пошли. — Лаки кивает в сторону кухни. — Сварю тебе кофе, и ты мне все расскажешь.

Знает, как найти путь к моему сердцу — через желудок. Лучше Лаки не варит кофе никто из моих знакомых. Мы иногда с ним даже смеемся, что если у него не заладится с карьерой пилота, то уж заработок как лучшему бариста в городе ему обеспечен.

Проходим на кухню. Лаки сразу же устремляется к кофемашине, а я отодвигаю ногой стул и усаживаюсь за стол. Слежу за сыном взглядом и мазохистски стремлюсь себя добить, пытаясь, глядя на него, воссоздать в своей голове образ Александра. Тот же рост, тот же разворот плеч, даже руки — такие же: тонкие длинные пальцы…

Лаки оборачивается, устремляя на меня взгляд зеленых — не карих! — не менее родных, но совсем других глаз.

— Ты чего затихла? Выкладывай. Гай сказал, что ты намерена забрать его из этой школы.

Вдох-выдох. Пора возвращаться в реальность.

— Это правда, — киваю, силясь собраться и говорить и думать серьезно. — Знаю, я не имела права принимать такого решения: Гай — твоя ответственность. Но в эту школу он больше не вернется.

Лаки изгибает бровь, внимательно глядя на меня и, видимо, оценивая степень моей убежденности в том, что говорю.

— Причина?

Чертовски не хочется это повторять вновь. Подумать только, Ригану выложила правду, не колеблясь.

— Его новый учитель — родственник кого-то из погибших в Эйдоне, — вздыхаю и выдаю как на духу. Все-таки Лаки не тот человек, от кого я хочу иметь секреты. — Он потребовал от меня крупную сумму «моральной компенсации». Я заплатила, но боюсь, ему это понравилось, и он станет использовать Гая, чтобы получить еще. Это необходимо пресечь.

Пока я говорю, Лаки внимательно слушает и не перебивает, потом взъерошивает пальцами волосы у себя на затылке и задумчиво протягивает:

— М-да-а-а. Дела.

— Как-то так, — признаю.

Он наконец заканчивает с кофе, ставит на стол сразу две кружки своего любимого капучино, к которому приучил и меня, и садится напротив.

— Я правильно тебя услышал: ты ему заплатила?

Дергаю плечом и прячусь за ободком чашки.

— Почему бы и нет? — Отпиваю горячую вкусно пахнущую жидкость — кофе, как всегда, божественен.

— Потому что можно было пойти к директору школы и заявить о непрофессиональном поведении его нового сотрудника.

— Зачем?

Это же Эйдон, мать его. Эйдон! Мне никогда от него не отмыться и не искупить вину. Да, я была под сильной дозой медикаментов, приправленных остаточным действием «сыворотки правды», и одновременно пребывала в состоянии аффекта после гибели своего любимого человека. Но, что бы ни было, все это не оправдания, а всего лишь детали произошедшего. В жизни танцующие ангелки из «Мести во имя любви» не пели бы мне песни о всепрощении, а навалились бы всей толпой и перегрызли бы глотку своей убийце.

— Пусть так, — отвечаю безапелляционно.

Я бы отдала все средства, которые у меня есть, если бы от тех жертв можно было откупиться деньгами. Купить себе новую совесть — кажется, так говорят.

— Л-ладно. — Лаки смотрит внимательно и не спорит.

— Гаю что скажем? — спрашиваю, отпивая еще кофе. Его легкая горечь действует на меня успокаивающе. Кажется, я вся состою из такой же горечи и сожалений.

Лаки смотрит на меня непонимающе.

— Правду? — предполагает.

Естественно, Гаю известно о планете Эйдана и о погибшем городе Эйдоне. И тот треклятый фильм он смотрел, и исторические хроники читал, даже не сомневаюсь. Тем не менее говорить с ним на эту тему для меня слишком сложно.

— Не надо ему всю эту… — хочу сказать «боль», но в последний момент заменяю слово: — грязь.

— Угу, — отзывается Лаки.

Допивает свою порцию кофе, встает, идет к раковине и споласкивает пустую чашку, ставит на место. Как завороженная слежу за каждым его движением. Я слишком хорошо знаю своего сына, чтобы поверить в то, что в таком серьезном вопросе он ограничится каким-то там «угу».

Лаки возвращается. Упирается ладонями в столешницу, широко расставив руки, и смотрит на меня в упор.

— Мне хочется надавать себе по морде за то, что напоминаю тебе об этом, — произносит таким серьезным и одновременно пугающим голосом, что у меня по позвоночнику бежит целый табун мурашек. — Но ты уже пыталась оградить меня от… грязи. Если бы я заранее знал, что моя биологическая мать родила меня только для того, чтобы втереться в доверие к отцу, за которым шпионила, в прошлом году я испытал бы на несколько неприятных минут меньше. — Сглатываю. Помню, что «минуты» — чудовищное, колоссальное преуменьшение. Это были два месяца, которые Лаки провел в плену у своей матери и ее сообщников-наркоторговцев. Месяцы, о которых я знаю лишь поверхностно — то, что он сам мне рассказал. А еще я знаю, что за этот, казалось бы, короткий период времени моего сына выломало изнутри и вывернуло наизнанку… — Поэтому мы ничего не станем скрывать, — заканчивает жестко.