Чтение онлайн

— Так точно, ваше благородие, — буркнул урядник, козырнув. — Подозрительный тип.

К нам подошел молодой хорунжий, видимо, командир разъезда.

— Едем, ваше благородие, — доложил он мне, — глядь — этот хмырь из кустов выныривает. Один. Куды один китаец попрется в такой суматохе? Да еще и зыркает по сторонам, будто высматривает чего. Мы к нему — он деру. Догнали. Говорит — «моя не понимай». А у самого… гляньте…

Хорунжий рывком распахнул куртку пленного. Под ней оказалась серая японская военная гимнастерка. Сомнений не оставалось.

Пленный стоял неподвижно, опустив голову. Напротив него сидел на поваленном дереве хорунжий, а рядом топтался маленький, шустрый казачок, которого, видимо, использовали как переводчика из-за знания пары десятков китайских слов.

— Спроси его еще раз по-китайски, куда шел и что высматривал? — устало приказал казак.

Переводчик залопотал что-то высоким голосом, активно жестикулируя. Пленный молчал, глядя в землю.

— Не понимай его говори, вашбродь, — вздохнул казачок. — Упирается.

— А ну-ка, я его спрошу! — Урядник шагнул вперед, замахиваясь нагайкой. Он явно не отличался терпением. — Сейчас он у меня запоет!

Он уже собирался ударить, но я остановил его жестом.

— Постойте, урядник. Не надо.

Я подошел к пленному вплотную. Заглянул ему в лицо. Глаза умные, внимательные, сейчас полные плохо скрываемой ненависти и страха.

— Послушайте, — сказал я спокойно, но твердо, глядя ему прямо в глаза. — Сопротивление бесполезно. Мы знаем, кто вы. Скажите ваше имя и звание. Возможно, это облегчит вашу участь. Говорите по-русски. Я знаю, что вы понимаете.

Пленный вздрогнул. Он несколько секунд смотрел на меня, борясь с собой. Потом его губы шевельнулись, и он тихо, но отчетливо произнес на чистейшем русском языке, почти без акцента:

— Я отказываюсь отвечать на вопросы. Я — офицер императорской японской армии. Требую соответствующего обращения согласно международным конвенциям.

Казаки замерли. Урядник опустил нагайку, недоуменно глядя то на меня, то на пленного. Хорунжий присвистнул. Казачок-переводчик от удивления открыл рот.

— Вот те на… — пробормотал урядник. — А мы ему по-китайски… Ишь ты, басурманин…

— Что с ним делать будете? — спросил я хорунжего.

— Да сейчас вон на той березе и вздёрнем, — равнодушно кивнул урядник на дерево неподалеку. — Какие ещё конвенции? — презрительно сплюнул он в сторону японца. — Без формы, в гражданском. Не с чем тут возиться. Спасибо за помощь.

Как-то японский разведчик отреагировал на это заявление несколько вразрез с кодексом бусидо. Побледнел, глазки забегали. Осталось только заплакать и в ноги броситься с рассказом о малых деточках и маме-старушке, прикованной к постели.

— Может, в штаб для начала? — спросил я. — Офицер всё же. Наверняка он может дать честное слово, что поделится сведениями о противнике.

Вместо подготовки к сеппуку японец выпрямился и согласно кивнул.

— Я готов, — с пафосом произнес он, — дать слово офицера, что не буду скрывать сведения.

— Ишь, полные штаны наложил, а гонор девать некуда, — засмеялся урядник. — Ладно, шпион, повесить мы тебя всегда успеем. Пока с нами побудешь. Скажи спасибо его благородию, спас тебя.

Мы тронулись дальше, оставив казаков с их неожиданной добычей. Этот эпизод еще раз напомнил, насколько серьезна и опасна эта война. Японцы были не просто «макаками», как их пренебрежительно называли в тылу. Это был умный, хитрый и решительный враг, который действовал даже здесь, в нашем тылу, во время беспорядочного отступления.

Остаток дня прошел в тягостном движении на север. Мы пересекли вброд небольшую, но быструю речку, чуть не потеряв одну из повозок с ранеными — ее едва не снесло течением. Замученные лошади срывались, спотыкались. Люди шли молча, механически переставляя ноги в грязи.

К вечеру мы вышли к какой-то более широкой дороге, где движение отступающих войск было еще плотнее. Здесь царил полный хаос. Брошенные повозки, орудия, бредущие вперемешку солдаты разных частей, раненые, обозники, какие-то чиновники… Все стремились на север, к спасительному Фынхуанчену, который, по слухам, был уже где-то недалеко.

И мы сразу пристроились к этому потоку, стараясь не потерять друг друга в общей сумятице. Нам оставался последний рывок.

СЦЕНА

Въ Михайловскомъ манеж? на второй день Пасхи была впервые поставлена новая пьеса «Портъ-Артуръ». Ни на афишахъ, ни на программахъ не былъ обозначенъ авторъ малограмотной окрошки, названной «пьесы изъ посл?днихъ событій на Дальнемъ Восток?».

Передать содержаніе «пьесы» довольно мудрено.

ЛОНДОНЪ, Возстаніе въ Піонъ-Янской провинціи уже началось. Возсталъ низшій классъ; къ нему присоединились б?глые солдаты. Положеніе — серьезное. Начальникъ провинціи проситъ присылки войскъ на помощь. Южн?е Сеула безчинствуютъ шайки хорошо вооруженныхъ разбойниковъ.

ИНЬКОУ. Генералъ Куропаткинъ прибылъ вчера въ Нью-Чжуангъ и произвелъ смотръ гарнизону. Прибытіе генерала Куропаткина произвело удивительную перем?ну настроенія, внушивъ всёмъ русскимъ безграничную в?ру въ свои силы и ув?ренность въ поб?д?.

Четыре долгих дня мы добирались до Фэнхуанчэна. Я потом посмотрел по карте — неполных пятьдесят километров напрямую. Но не по дороге. Мы, наверное, намотали раза в полтора больше. Зато времени подумать было — вагон.

Вот зачем я снялся с насиженного места и поперся на Ялу? Трепов своей властью продавил? Ведь я ему практически не подчиняюсь. Красный Крест? Не смешите мои тапки, авторитета достаточно, чтобы бодаться с любой международной организацией. Одного панацеума хватит, чтобы списать любые грехи. Мог ведь сказать Лизе, что в домике всё занято. Хотите — присоединяйтесь. А нет — ищите другой. Нет же, как пацан, взял под козырек, и помчался. Еще и девчонок с собой прихватил. Слава богу, никто из них не пострадал. Разбитые в кровь ноги, множественные ссадины и ушибы — не в счет.

И ведь никто не жаловался! Видел же — на пределе, слезы на привалах утирают, но никто не закатил истерику, не начал требовать срочно отправить домой к маме. Когда я заикнулся, что из Фэнхуанчэна можно кого-то эвакуировать в тыл, Волконская глянула так, что я почувствовал себя школьником перед строгими родителями.

— Простите, чем вызвали ваше недоверие? — спросила она ледяным тоном.

И ведь странные люди. Армию нашу ругают с чувством, с толком, с расстановкой, начальство обзывают метко и зло, но в бой — хоть сейчас. Только свистни. Все как один — вперед, помогать, вытаскивать, спасать.