Чтение онлайн

На поляне творилось нечто невообразимое. Андрей вскочил как ужаленный. Его лицо исказила гримаса абсолютного, первобытного ужаса. Он не видел деда, не видел костра. Он метался на месте, как загнанный зверь, пригибаясь к земле после каждого моего крика, после каждого нового взрыва. Третья граната рванула совсем рядом, осыпая кусты градом земли и щепок.

Хриплый вопль Андрея разорвал вечернюю тишину, смешавшись с эхом последнего взрыва. Он не кричал слова — он выплевывал их, как отраву, задыхаясь, рухнув на землю, закрывая голову руками от несуществующих осколков:

— Не я! Это не я хотел! Они… они жгли! Ножом! Витька молчал… молчал, как камень! А я… я не выдержал! Сказал про груз… про колонну с боеприпасами… где и когда… — Его тело сотрясали судороги, слезы и сопли текли по лицу, смешиваясь с грязью. — Они отпустили меня… сказали: «Иди, русский, живи с этим». А Витьку… оставили. Я добежал… до своих… сказал… — Он захлебнулся рыданием, его кулак с силой ударил по земле. — Сказал, что это ОН сдал информацию! Что ОН предатель! Что я чудом спасся, когда он их позвал! Все поверили! Поверили, потому что… потому что я был ранен! А он… пропал! Я думал… думал, он мертв! Лучше бы он был мертв!

Тишина после его слов была гробовой, тяжелее любого взрыва. Даже треск костра стих, будто прислушиваясь. Андрей лежал ничком, его плечи бессильно вздрагивали. Камера в руках Наташки дрожала, ее лицо было белым как мел, глаза — огромными, полными непередаваемого ужаса и боли. Она смотрела на дядю, своего любимого дядю, и не узнавала его.

Дед Иван первым нарушил ледяное молчание. Он не стал притворяться испуганным или удивленным. Его лицо стало жестким, старческим и бесконечно усталым. Он подошел к Андрею и грубо ткнул его плечо ногой:

— Вставай. Надеюсь, закончил свою поганую исповедь. Кто помогал врать? Кто-то же помогал.

Андрей вздрогнул от прикосновения дедовой ноги. Он медленно поднял голову. Его глаза были пустыми, выжженными.

— Ро…мов… — сказал он еле слышно. — Ромов… Он… он был в Москве… когда я вернулся из госпиталя… Он знал… знал Витьку… не верил… что Витька мог… Я… я ему все рассказал… Умолял… Он… — Андрей сглотнул ком в горле. — Он сказал… «Петрову все равно не выжить в плену». А у него… у него был роман… с сестрой моей… Наташа… она его дочь… Он помог… замять… дал денег… Сказал… если правда вылезет… ему конец… И мне тоже.

Наташкин дядька снова уткнулся лицом в землю, его тело содрогнулось в немом рыдании.

— Шесть лет… Шесть лет я жил… а теперь… теперь он вернулся… и все… все рухнет…

Я вылез из кустов. Не бежал, а просто вышел. Внутри было пусто. Не триумф. Не гнев. Пустота. Правда оказалась грязнее, страшнее, чем я мог представить. Мой отец — жертва. Его друзья — подлецв и предатель. Отец моего… союзника Никиты — соучастник, прикрывавший мерзавца ради… Черт его знает, ради чего. Наверное, ради Наташки.

Следом за мной на поляну вышла Деева. Она к дяде даде не подошла. Так и осталась в стороне.

Дед Иван забрал у нее камеру, затем О посмотрел на меня, на Наташку, на жалкую фигуру Андрея.

— Все, — сказал он тихо. — Спектакль окончен. Правда — дерьмо, воняет. Но она наша теперь. — дед сунул камеру мне в руки. — Держи доказательство. А теперь… помоги старику запихнуть этого… козла в машину. И Наталью… забери. Она… стресс у нее.

Я подошел к Наташке, осторожно взял ее за плечи. Она не сопротивлялась, позволила развернуть себя и повести к «Запорожцу». Ее глаза были сухими и огромными, смотрели куда-то в пустоту, не видя ни леса, ни нас.

Дед приблизился к Андрею. Наташкин дядька не сопротивлялся, когда дед Иван грубо поднял его. Он был как тряпичная кукла, тяжелая и безвольная. Его дыхание с хрипом вырывалось из грудной клетки. Запах страха, пота и самогона был невыносим.

Дед Иван завел машину. Звук мотора, обычно такой раздражающий, сейчас казался глотком реальности.

— Домой? — спросил дед и, обернувшись посмотрел на меня. Наташка села вперёд, а мне выпала «честь» находится на заднем сиденье с человеком, который подставил отца.

В глазах деда не было вопроса. Была усталость и понимание всей мерзости происшедшего.

— Домой, — кивнул я. — Сначала… к Наташе. Потом… разберемся.

«Запорожец» тронулся, выезжая с поляны, оставляя позади недогоревший костер, кривую палатку и ад, который мы сами вызвали к жизни. Правда была добыта. Цена оказалась непомерно высокой. И теперь эта правда, тяжелая и ядовитая, лежала у меня на коленях в виде кассеты с записью. А впереди были разбитая Наташка, сломанный Андрей, мой отец с клеймом предателя, и Никита Ромов, чей отец оказался не героем, а подлецом.

Дорога домой была самой долгой в моей жизни.

Морозный декабрьский воздух звенел за окнами, но в доме было душно от тепла батарей, работающей с самого утра плиты и множества людей. За большим столом, сдвинутым на середину комнаты и застеленным белоснежной скатертью, царил непривычный для нашего дома шум. Шум, в котором чувствовалась натянутая струна, прикрытая старательным весельем.

Новый, 1986 год. За столом — я, мать, отец. Наташка с ее матерью, Никита Ромов, примчавшийся из Москвы на пару дней вопреки воле своей матери. Дед Иван, нарочито громкий и хлебосольный. И… Людмила Владленовна.

Она сидела напротив отца, ее осанка была по-прежнему королевской, но в глазах, когда они случайно останавливались на сыне, мелькало что-то новое — растерянность, стыд, а может быть, начало понимания. Илюша уже сопел на диване, не дождавшись боя курантов, сраженный салатом «Оливье», килограммом мандарин и лимонадом.

На столе — все атрибуты советского новогоднего изобилия: холодец, селедка под шубой, салат «Мимоза», мандарины — пахнущие солнцем и праздником, бутылка «Советского шампанского» и скромная «Столичная» для тостов. Дед уже наливал всем по первой.

Отец утроился рядом со мной. Он был спокоен. Слишком спокоен. Как человек, выдержавший страшный шторм и теперь просто радующийся тихой гавани. На его лице не было ни тени былого напряжения.

Военная форма висела в шкафу — реабилитация прошла, клеймо снято. Но шрамы, и внешние, и внутренние, остались. Глубокие. Он ловил мамин взгляд и улыбался ей тихо, по-особенному. А она отвечала ему тем же — взглядом, полным облегченной, выстраданной любви.

Никита сидел рядом с Наташкой. Он сильно изменился за эти месяцы. Вытянулся, повзрослел в лице.