Чтение онлайн

— Чушь! — воскликнул кто-то. — Что за бред?!

— Потому что моя дорогая Валюта, которая с сегодняшнего дня является моею законной женой, поступила в медицинское училище и скоро станет СЕСТРОЙ! Да-да, медицинской сестрой! — под всеобщий смех пояснил новоиспеченный муж.

А спустя минуту все стали выбираться из-за стола, и жених, протискиваясь мимо, похлопал меня сзади по плечу:

— Пойдем, Лех, с тобой покурим.

Мы вышли на деревянную лестницу, на площадку второго этажа — Юра в компании своих друзей, трех свежеиспеченных лейтенантов. Все бравые, в парадной форме — но уже со слегка расслабленными галстуками (и лицами).

— Ну, как там наши Люберцы? — обратился он ко мне.

— Да я там не бываю почти, в Москву перебрался.

— А мастера Савельича помнишь?

Я почему-то понял, что это была покупка, она же проверка, поэтому, морща лоб, протянул: «Да не припоминаю что-то».

— А русичку, Евгению Михайловну?

— А вот она хороша была! — воскликнул я, и, кажется, невпопад. Поэтому, чтобы не усугублять, сказал: — Слушай, Юра. Я к тебе приехал во многом потому, что у меня разговор к тебе есть. Но только он строго конфиденциальный, тет-а-тет.

И он моментально (вот ведь реакция у человека) сказал своим спутникам-лейтенантам: «Давайте, ребята, развлеките пока гостей без меня».

Они вышли и оставили меня на деревянной лестнице наедине с ним — таким худеньким, маленьким, юным и никому еще не известным.

— Юра, — сказал я, — я знаю, что ты фантастику любишь читать, недавно, вон, «Туманность Андромеды» прочел…

— Ну, это не новость, — засмеялся он, — ее все читают.

Да, «Туманность Андромеды» была здесь хитом. Стругацких печатать пока не начинали [101] .

Я продолжил:

— Ты ведь наверняка и Уэллса читал, «Машину времени».

— Конечно.

— Так вот, хочу тебе сказать: я — человек из будущего.

— Ха-ха, — засмеялся он. — Ловко придумано. Из далекого, коммунистического?

— Ты не смейся. Потому что я знаю, например, такие вещи, которые ты никому никогда не рассказывал, в анкетах — ни в училище, ни в аэроклубе, ни в ФЗУ в Люберцах — не писал, и которые никто, кроме твоей родной семьи в Гжатске, не знает.

Его лицо не на шутку напряглось. Шея покраснела.

— А именно, — продолжил я, — что брат твой и сестра были угнаны в Германию. Ты всегда считал, что это может повредить твоей карьере, поэтому никогда не упоминал об этом в официальных бумагах.

Лицо его не на шутку покраснело.

— Ты… Вы… Вы из КГБ, что ли?.. Зачем вы сейчас, здесь?.. На свадьбе?!

Он выглядел ужасно расстроенным.

— Нет. Ни из какого я не из КГБ. Я же говорю тебе: я из будущего. Поэтому обо всем этом и знаю.

Он грустно и тяжело усмехнулся.

— Ну да, а в будущем все подряд станут знать детали моей биографии.

— Будут. Будут знать. Причем очень многие детали. Практически все. Потому что станешь ты чрезвычайно известным человеком. Всемирно известным. Да в двадцатом веке не будет человека популярней тебя!

— Хватит трепаться, — сказал он мрачно.

— Нет, я нисколько не треплюсь и не вру. А все случится следующим образом. Тебя ведь в Мурманскую область сейчас направили, так ведь? В истребительный полк? Так?

Он нахмурился и ничего не ответил — не мог лейтенант Советской армии обсуждать с каждым встречным-поперечным сведения, составляющие предмет военной тайны. Но откуда каждый встречный-поперечный мог об этом знать? Нет (видимо, заключал про себя мой собеседник), он, то есть я, явно из КГБ. Или вообще шпион?

А я гнул свое:

— Ты будешь успешно летать, вступишь в партию, молодая жена родит тебе девочку, переедет к тебе в Мурманскую область, в гарнизон. А однажды — это будет через два года, в пятьдесят девятом, — к вам в часть приедут два военных медика из Москвы. И они станут предлагать стать испытателем новой техники. Совершенно новой. И что ты им ответишь?

— Конечно, да.

— Вот именно. И вы с семьей переедете в Москву. И ты в компании таких же молодых летчиков станешь готовиться к полету на спутнике. И из всех двадцати кандидатов для первого полета выберут именно тебя. И ты полетишь за пределы атмосферы, совершишь один виток и вернешься. И на тебя обрушится всемирная, вселенская слава. Будешь стоять на Красной площади, на мавзолее рядом с Хрущевым и принимать демонстрацию трудящихся. А вся Москва, весь Союз — да и весь мир — будут ликовать. Подумать только: первый человек в космосе!

Его лицо разгладилось. Возможно, это было то, о чем он мечтал и что предчувствовал — только очень трудно было представить здесь, на лестничной площадке, в коммуналке города Чкалова, трибуну мавзолея.

— А в чем загвоздка? — спросил он. — В чем подвох?

Его все-таки недаром выберут на главную роль — он был чрезвычайно умненький, этот паренек.

— Загвоздка?

— Ну да, в фантастике, если человек прилетает в прошлое, значит, он хочет что-то изменить. Или о чем-то предупредить.

— Правильно. На тебя действительно обрушится вселенская слава, миллионы людей — буквально, миллионы! — будут собираться, чтобы только посмотреть на тебя. Будешь сидеть в президиумах партийных съездов и комсомольских конференций. Ездить по всей стране и по всему свету. Речи произносить. Но ведь ты же летчик. Ты будешь мечтать летать. И в космос захочешь еще раз полететь. Поэтому ты снова попросишься сесть за штурвал «ястребка». И в первом же тренировочном полете погибнешь, разобьешься. А будет это в конце марта тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

— О, еще так долго! Одиннадцать лет.

— И все-таки лучше тебе не гибнуть. Остаться на земле подольше. Ради нас. Ради Земли. Ради страны. Поэтому прошу тебя, побереги себя, Юрий Алексеевич. Можно сказать, ради этого я сюда и приезжал. Чтоб тебе это высказать. В город Чкалов так уж точно только за этим прибыл.

Он — я видел по его лицу — мне и не верил, и все-таки отчасти верил.

— Тебя никто не заставит вовсе не летать. Но все-таки прошу: будь осторожней! Слишком многие силы будут хотеть, чтобы тебя не стало. И — давай держись, Юра. Ты увидишь, все так с тобой и будет, вот только не погибни так несчастно в шестьдесят восьмом! Давай, пока. Я возьму из комнаты вещички и поеду на вокзал.

— На паровозе поедешь? — усмехнулся он. — Не на машине времени?

— Ох, долго объяснять. Но кажется, я застрял тут у вас, в прошлом, надолго.

— А ты вообще из какого года?

— Из две тысячи семнадцатого.

— О, столетие Октября.

Мне не хотелось его расстраивать, поэтому я не стал говорить, что очень мало кто столетие это отмечает, просто промолчал.

— Ну скажи, хоть это чушь, конечно… Ты меня разыгрываешь, вот только я не пойму зачем… И кто ты? Или, может, это действительно проверка? Проверка на астронавта?