Чтение онлайн

— Телефон, конечно, у меня есть.

— И ты учти: семья у меня строгих правил. Никаких встреч с мужчинами, помимо загса, она не допустит.

— Я ведь и жениться могу.

— Ты учти, Данилов: слово не воробей, поймаю — вылетишь. Знаешь здешнюю шутку? В рядах дикторов радио и телевидения она очень популярна: «Слово не воробей, поймают — вылетишь», ха-ха-ха. Что-то я разболталась.

— Это и хорошо. Значит, ты мне расскажешь, как там, в вашей Советской Российской Республике, история развивалась. Как нам отсюда ее удалось повернуть.

— Но ты учти, я по истории знаток не очень. Я, как ты знаешь, больше по физике с математикой.

— Основные-то вехи, из современности, все равно, наверное, знаешь?

— В общих чертах.

— Рассказывай.

— В пятьдесят восьмом году СССР взял курс на советское возрождение, или, как его назвали в народе, «второй нэп». Специальный съезд партии был, двадцать первый, внеочередной. Тогда разрешили частную собственность на землю, кустарные производства, частные лавочки всякие. Фермерам позволили из колхозов и совхозов выходить вместе с землей. Разрешили свободную торговлю.

— Пастернаку Нобелевскую премию дали? — думая о своем, насущном, спросил Данилов.

— Нобелевскую? Нет. Ему нашу, Ленинскую, дали. В пятьдесят девятом.

— А Королеву — «нобеля»?

— О, ему да. Королеву и еще двум ракетным ученым, не помню, как их.

— Глушко и Тихонравов.

— Да-да, им. Нобелевские лауреаты пятьдесят восьмого года. Все трое ездили в Швецию, имели большой успех. Никита даже их приревновал слегка, но, когда они вернулись, закатил в их честь большой прием в Кремле и кооптировал всех троих в члены ЦК. Так началось привлечение ученых в партийные кадры, а впоследствии к руководству страны. Целую кампанию устроили, в прессе и на радио… Очень многих ученых рассекретили. И Сахарова, и Харитона… А потом объявили первые свободные и альтернативные выборы Председателя Верховного Совета страны. Назначили их на семнадцатое января тысяча девятьсот шестидесятого года. Кандидатами зарегистрировали Хрущева и еще обязали участвовать в них Молотова и Семичастного. Они не хотели, но их прямо-таки заставили (об этом гораздо позже в мемуарах и в учебниках истории стали писать). Молотов перед избирателями олицетворял собой как бы прошлое, старые партийные кадры и вообще сталинизм. А Семичастный — молодость, комсомол, обновление. А Хрущев — разумную середину, мудрость, взвешенность. Разумеется, в газетах и по радио только про Никиту Сергеича и говорили, он по стране поехал, всюду предвыборные митинги собирал, говорил по два-три часа, руки пожимал. Иногда даже пел и гопака плясал. Молотову и Семичастному трибуну особенно не давали. А дня за три до выборов взяли и опубликовали в «Правде» подписи Молотова под сталинскими расстрельными списками. А про Семичастного напечатали фотографии оргии, в которой он якобы в бане с комсомолками участвовал. Потом в учебниках стали писать, что в той кампании впервые были применены предвыборные технологии, свойственные двадцать первому веку. В итоге, конечно, Хрущев победил в первом туре, с явным преимуществом: семьдесят один процент. Ну, получив карт-бланш, он стал ослаблять влияние ЦК партии и потихоньку убрал из Президиума все-все старые кадры: Брежнева, Козлова, Суслова…

— Значит, он все-таки держал в уме мое предупреждение про заговор октября шестьдесят четвертого…

— Ты о чем?

— Нет-нет, я про себя.

— Так вот, из старых аппаратчиков Никита оставил только Микояна и Фурцеву… А после того, как ему устроили пышную инаугурацию в Кремле в марте шестидесятого, он, для всех неожиданно, поехал через неделю в Ленинград и произнес там Речь Покаяния — ее так стали называть, с прописных букв. Он выступил на митинге на Дворцовой площади и, прежде всего, покаялся от имени партии и Верховного Совета за сталинские репрессии, попросил прощения у несправедливо посаженных и родственников безвинно расстрелянных. Но этого от него хотя бы ожидали — впрочем, многие даже не надеялись. Но Никита еще дальше пошел! Он попросил прощения у всех, кто в революцию и Гражданскую войну выступал на стороне белых, всех, кого выдавили в эмиграцию и лишили Родины. Этого от него никто не ожидал. А он призвал вдобавок всех эмигрантов, не важно, какой волны, даже тех, кто в Великую Отечественную за кордоном оказался, возвратиться в свою Отчизну и работать на благо возрождающегося Советского Союза. Нет, он им не обещал реституцию, как в странах народной демократии. Земли и поместья не сулил возместить — но все равно попросил вернуться. И даже одно место в новом правительстве пообещал закрепить за представителями русской диаспоры. И многие ему поверили, пустились в обратный путь, заново прижились у нас. Статистика сообщает (я специально перед своим «отлетом» сюда посмотрела), что в шестидесятые по пятьдесят-семьдесят тысяч репатриантов Советский Союз ежегодно принимал. И они очень многое для страны сделали. Зворыкин, например, вернулся. Сикорский. Даже Набоков… Никита их к руководству страной привлекал, как и видных ученых и знаменитых людей — того же Королева, академиков Сахарова, Глушко, Гагарина…

— Гагарина?!

— Ну да. Первого человека в космосе.

— А когда он полетел?

— Седьмого октября шестидесятого года.

— О, в новом мире раньше его запустить получилось! На полгода раньше! А катастрофа ракеты Эр-шестнадцать была?

— Что-то я не припомню такого.

— Значит, сработало! Сработали мои предупреждения! А Хрущева когда сняли?

— Его никто не снимал. Правил он страной до самой смерти, честно говоря, всем надоел, — а умер в семьдесят четвертом. Еще трижды на всенародных выборах его переизбирали руководителем Верховного Совета. После него сразу приняли закон, что больше восьми лет никто руководить страной не может — ни подряд, ни в разбивку.

— И закон этот исполняется?

— Разумеется. У нас все законы исполняются.

— А на Луну кто первыми полетел? Мы или американцы?

— Как «кто»? И мы, и американцы, вместе. Наши, я знаю, в шестьдесят третьем году президента Кеннеди по дипломатическим каналам втайне предупредили, что против него заговор, убийство готовится. ФБР убийцу в Далласе схватило — а с нашими на радостях заключили договор о всеобъемлющем разоружении. И решили на Луну вместе лететь. И высадились в шестьдесят восьмом: Нил Армстронг и Георгий Гречко. Правда, президента Кеннеди все равно убили, подорвали в машине, вместе с братом, сенатором Кеннеди, и Мартином Лютером Кингом, в том же шестьдесят восьмом.

— А в нашей-то стране как все дальше было? Неужели — тишь да гладь, да божья благодать?

— Нет-нет, всякое бывало. Был заговор в октябре шестьдесят третьего — хотели сбросить Хрущева. Военные и спецслужбы сговорились, ввели в Москву войска. Но Никита вместе со своей охраной забаррикадировался в Кремле. А радио, телевидение и газеты в его руках остались. И пока заговорщики сообразили, что к чему, и средства массовой информации перехватили, он успел выступить повсюду и призвать народ к сопротивлению хунте. Простые люди не побоялись, вышли на Красную площадь, встали живой цепью вокруг Кремля. В итоге заговорщики испугались человеческих жертв и штурмовать Кремль не стали. А за это время Хрущев подтянул верные ему дивизии из глубин страны, они пошли в наступление и путчистов из столицы выгнали. Да они и без того поняли, что их дело проиграно, и, чтобы избежать массовых жертв, сами сдавались.

— А с экономикой что было?

— После того как частную собственность разрешили, даже в ограниченных масштабах, экономика стала расти невиданными темпами. Народ как-то сразу стал лучше жить: одежда красивая появилась, частные кафе расцвели. Поэтому, кстати, люди во время путча именно Хрущева, а не заговорщиков поддержали. В шестидесятые бурными темпами кибернетика стала развиваться. И элементная база. В конце концов, в Советском Союзе первый персональный компьютер создали…

— У нас?!

— Ну конечно! В шестьдесят пятом. Ой, они такие смешные были — на базе телевизора «Рекорд» и магнитофона «Яуза». И первый, кстати, сотовый телефон тоже в Союзе появился. Мы на десять лет в этом весь мир обогнали! И Интернет тоже у нас придумали, и поисковики.

— Думаю, без меня это тоже не обошлось.

— Ну, только не надо все заслуги страны прям себе приписывать.

— А как страны социалистического лагеря? Как там Чехословакия, ГДР, Берлинская стена?

— Какая-какая стена?

— Берлинская. В моем мире ее посреди Берлина Хрущев построил. В шестьдесят первом году. Чтобы остановить бегство немцев из Восточного Берлина в Западный. Охраняли границу очень сурово, стреляли в тех, кто пытался перебежать — с востока на запад, разумеется, а не наоборот.

— Ужас какой! Нет, в нашем времени ничего подобного не было. В учебниках истории пишут, что в шестидесятом году, после того как его вся страна президентом избрала, Хрущев созвал секретное совещание глав партий и правительств социалистических стран. И сказал им (в то время это было негласно, лишь потом выяснились детали, и в учебниках истории стали писать): дескать, Советский Союз вам больше не указчик и не начальник. Развивайтесь как знаете. Хотите социализм — пожалуйста. Желаете капитализма — возражать не будем. Единственное условие: Варшавский договор остается. И советские войска тоже в ваших странах останутся. И о том, что вы никогда и ни при каких условиях не вступите в НАТО, вы тоже должны однозначно объявить.

— И как?

Варя поморщилась.

— В конечном итоге практически все выбрали капитализм. Кроме Болгарии. И советские войска тоже постепенно отовсюду вывели. Но в НАТО — они сдержали слово — никто из бывших социалистических стран не вступил. Даже ФРГ в итоге оттуда под давлением собственных трудящихся масс вышла. А вскоре после этого, в семьдесят четвертом, этот агрессивный военный блок развалился. А в твоем времени как было?

— Что тут говорить! Весь бывший соцлагерь теперь члены НАТО. Даже Эстония с Литвой. Боятся российской агрессии.