Чтение онлайн

– Не будет тебе от меня ни шубки, ни сапожек, ни праздничных подарков.

Синица фыркнула, но теперь можно было быть уверенным, что ее персональная заинтересованность окажет свое воздействие: поручение будет выполнено точно и быстро. Чтобы потом, в случае чего, не преминуть вспомнить. А случаи, конечно же, еще представятся.

Алеша провел почти сутки в бане, столько же рядом находилась старенькая зубастая бабка Марфа. Когда Сампса спрашивал ее, что происходит, та только загадочно мотала из стороны в сторону головой и приговаривала:

– Ай, что происходит!

Суоми не топил свою баню до умопомрачения, желая всех в ней уморить, а поддерживал огонь слегка, чтоб и бабка не вспотела, и Алеша отогрелся. Когда парень впервые сам попил бабкиного снадобья, то он подумал, что дело теперь наладится, очнется путник и расскажет все обо всем. Но он ошибся.

Сампса успел переделать все свои нехитрые домашние дела, а загадочный человек, обнаруженный им в забытой лесной избушке, все оставался глух и нем. Ну, хоть не умирает - и то хорошо. Наконец, бабка торжественно заявила:

– Готовь, мил человек, стол. Попью, поем, а потом домой меня надо доставить.

– А с этим парнем - что?
– удивился Сампса.

– А с этим парнем - ничего, - хитро блеснув глазами, заметила знахарка.
– Из бани его можно вынести, да пускай спит себе, сколько влезет.

– А до этого он что делал, разве не спал?

– А до этого, мил человек, он умирал.

Больше доставать вопросами старушку суоми не стал - по себе знал, что всегда говорится лишь то, что нужно, иного, пытай - не пытай, не дознаться. Он самолично отвез Марфу обратно в Пижи, чему та была несказанно рада - такой почет от известного и уважаемого человека! А напоследок она произнесла, все также хитро поглядывая на суоми:

– Этот парень к тебе шел, это точно. Вот только заблудился слегка. Далеко его душа от тела ушла, потому что поранилась шибко. Вот поэтому тело-то его от раны той и не могло оживиться. У него древнее заклятье, которое и не заклятье вовсе, а судьба его переписанная. Где-то встретился он с той древностью, она его и зацепила. А как зацепила, так и поволокла за собою к Манале, хоть караул кричи. Ну, да теперь выкарабкается. Странный парень-то, из русов, но иной.

Бабуська откланялась и ускакала в свой небогатый домишко, прихватив в виде подарка немного съестного. Им, колдовщицам и знахаркам, брать деньги, либо ценное что нельзя, иначе дар пропадет. Хотя, конечно, берут: но это уже шарлатаны - помощи от них никакой не будет, разве что расстройство и обнищание.

Сон тем и отличается от смерти, что смертный сон не дает пробуждения. Была бы воля - человек бы спал до посинения. Очень редко встречаются люди, которые спать ложатся с большой неохотой, а просыпаются легко и проворно с мыслью: как замечательно, что уже можно не спать! Это, вероятно, самые главные князья и Батя-хан. Они всегда тревогой о людях живут, а, заботясь о народе, до сна ли!

Первая мысль встающего спозаранку человека, это "надо сегодня спать пораньше лечь". Заставить себя открыть глаза - тоже искусство, выдержанное на силе воли. Почему так, интересно бы знать? Хотя и не интересно вовсе. Во сне человек почти что мертв, лежит, как бревно и ухом не ведет. Душе нужен покой, которого с земным телом никак не постичь, хоть тресни. Бодрствующие люди всегда в суете, а, стало быть, в полном томлении духа. Томятся, томятся - лег в кровать и аллес. Болезни, говорят, во сне вылечиваются, а еще человек растет в высоту (или в ширину) тоже не в активном жизненном цикле. Сон - это обещание покоя, это репетиция смерти. Черт, но как же никому не охота умирать! Хоть и не спи вовсе!

Алеша проснулся в угловой комнатке дома Сампсы и долго никак не мог взять в толк: кто он и где? Болезнь ушла, оставив ломоту по всему телу, общую слабость организма и желание есть. Еды поблизости не было, а некоторое непривычное телу состояние должно было со временем пройти.

– Ты кто?
– спросила его молодая черноволосая и черноглазая женщина, сейчас же образовавшаяся подле его кровати.

– Я Сампса Колыбанович, - ответил Алеша и подумал, что так, вероятно, и есть.

– Да?
– удивилась женщина.

– Да, - зажмурился Попович.

– Что - да?
– собеседница возмутилась.
– Да - в смысле "да", либо: да - в смысле "нет"?

– А ты кто?
– спросил Алеша, почему-то утратив любую способность оставаться деликатным.

– Дед Пихто, - ответила дама, фыркнула и ушла.

Странная она какая-то, на птичку весьма похожа.

Вокруг все было незнакомо. Вообще-то дома, как такового, у него давно уже не было, по углам мыкался, как с монастыря удрал, скрывался от людей Владимира. Теперь вот, почему-то попадаться никому на глаза не боится. Теперь жизнь потекла как-то иначе. Служба, что тут поделаешь. Он же теперь при Путяте с Добрышей!

Алеша сидел на широкой лавке, где проснулся, и никак не мог сообразить: куда же подевалась, собственно говоря, его одежда? Вряд ли он имеет обыкновение странствовать в голом виде. Опять пришла сердитая молодая женщина и бросила рядом с ним на лавку его штаны и рубаху.

– Стесняюсь спросить, дамочка, - как можно более нейтрально произнес он.
– А где хозяин дома?

– Кто?
– снова возмутилась та.

– Ну, Сампса Колыбанович, - пожал плечами Попович.
– У меня к нему поручение.

– От кого?
– уже более миролюбиво спросила женщина.

– От Добрыши Никитича с Новгорода.

– А сам-то кто?

– Я Алеша, прозванный людьми "Попович", - ответил он и попытался разъяснить.
– Родитель у меня в попах служил, вот от того и прозвище. Да и сам я в некотором роде при церкви был.

Ему хотелось говорить еще больше, но голова принялась кружиться, мысли путаться, на лбу проступил пот. Это не скрылось от глаз женщины.

– Ладно, ладно, - вроде как примирительно сказала она.
– Поешь, попьешь, потом, глядишь, и Сампса твой вернется. Он в Олонец подался, там у него дело. Дурное, конечно, но нехитрое.

Алеша пригляделся к хозяйке, и почему-то придумалось ему, что не хозяйка она здесь, а так, время проводит. Красивая - это точно, притягательная - это без сомнения, вот только что-то в ней было донельзя поверхностное. Ветреность, что ли, или хорошо завуалированное равнодушие?

Таких иногда в Ливонии лемпи называют (lempi - любовь, в переводе с финского, примечание автора), вкладывая в это слово интонационный акцент. Под лемпи нередко вообще понималась всего лишь способность возбуждать в представителях противоположного пола влечение, что выражалось в ливонских любовных заговорах и заклинаниях. Это получалось особенно ярко, если при этом девушка, произносившая заветные слова, делала между ними паузы, глубоко вздыхала и, конечно же, плясала вокруг шеста, извиваясь, как змея, махала ногами и крутила патлатой головой. Шутка. Некоторым лемпи и говорить ничего не надо было, просто пройти мимо, и мужчина, особенно тот, что просидел где-нибудь в лесу добрую часть года, терял сознание.

Подружка Сампсы была таковой. Все в ней было от страсти, для страсти и во имя страсти. Она к этому привыкла, поэтому иначе себя преподносить и не могла. Поэтому, когда Алеша, с аппетитом перекусив, откинулся обратно на подушку, не в силах больше держать свои глаза открытыми, она восприняла это, как само собой разумеющееся воздействие своих чар.

Синица вздохнула, как это у нее всегда хорошо получалось в мужском обществе, и пошла общаться с подружками. Точнее, даже, не с подружками, а какими-то случайными знакомыми девицами. Разговоры были самыми невинными и безобидными. Например, как приворотить парня, да так, чтобы он лишился воли напрочь, волочился следом, как побитая собака, и готов был на все ради предмета своей страсти.