Чтение онлайн

– Так что - нет тут никого живого?
– прошептал Садко, силясь как-то освободить связанные за спиной руки.

– Нет, - донесся до него чей-то шелест губ и, только погадав недолго, былой кантелист определил, что произнес это слово Михайло. Он был тоже связан, впрочем, как и все остальные, даже мертвые.

– Кто же знал, что все так выйдет!
– сокрушенно вздохнул Садко.

– Все, - ответил Потык. Он не пошевелился нисколько, даже глаза не открыл - очевидно, двигаться он не мог вовсе.

Да, действительно, все прекрасно знали, что попытка договориться с бывшими рабами всегда обречена на провал. Не умеют они, пусть даже и мнят себя знатью и элитой, держать слово. У них есть благородство, но абсолютно нет чести. Это уже в крови, и это видно по глазам. Но, наверно, ливонцам нельзя было по-другому. Невозможно пытаться уподобиться врагам своим, иначе, в чем твое отличие от них?

Хийси слабо зашевелился и еле слышно заскулил, как пораненный щенок.

– Потерпи, Мишка, - сказал Садко.
– Скоро все кончится.

Но Торопанишка уже снова впал в забытье.

– Я иду за своим народом, - прошелестел гуанча.
– Другой дорогой.

Чтобы его слышать, Садко встал на колени и склонился своим ухом к самому рту Потыка. У него снова потекла кровь из какого-то рассечения на голове, и ее капли медленно падали на лицо Михайлы. Ни тот, ни другой на это не обратили никакого внимания.

– Мне не место в этом мире, - практически не разжимая губ, сказал Потык.
– Прости меня, Господи. Простите меня, люди.

Садко сразу же понял, что гуанча умер. Теперь на его мертвенно бледное лицо капали не только кровь, но и слезы.

– Мы все не от Мира сего, - проговорил ливонец и откинулся обратно на стенку повозки.

В другой зарешеченной тележке Алеша Попович перекатился с живота на спину и несколько мгновений лежал, уставившись в низкий потолок над собой. Через доски кое-где пробивались лучики света. Слышно было, как весело щебечут птички, да фыркают кони в упряжке.

– Есть кто еще?
– спросил он тихо, словно, по каким-то причинам боясь нарушить тишину.

– Есть, - отозвался слабый голос Дюка.

– Пока и я с вами, - проговорил Путята.
– Но, сдается мне, ненадолго.

– А чего так?
– спросил Чурила.
– Мы теперь все повязаны намертво. Куда ты - туда и мы.

Они помолчали некоторое время, прислушиваясь к скрипу колес и чавканью грязи на не совсем просохшей дороге.

– Скопин помер, - наконец, проронил пару слов Чурила.

Ему никто не отозвался. Кто-то из сопровождающих повозку слэйвинов задорно рассмеялся, другой человек смех подхватил.

– Радуются, сволочи, - просипел Путята и добавил.
– Братцы, Скопин меня собой защитил. Положите меня возле него, если можете.

Дюк шевелиться не мог, но Алеша и Чурила поднялись на колени. Попович бросил в угол веревку, которой у него были связаны руки - выпутался, пока лежал. Он молча кивнул Чуриле и тот подставил свой узел. Вместе они потом развязали Путяту и с трудом переложили его к скорченному в углу - как его забросили - Скопину.

– Спасибо тебе, брат, - новгородский комендант положил руку на плечо мертвого управляющего.
– Мне о такой смерти только мечтать.

Он замолчал и больше не произнес ни слова, в этом Мире говорить ему было не о чем. Алеша и Чурила сели возле Стефана.

– Если сразу не убили, может, побарахтаемся?
– спросил никогда неунывающий Чурила.

– Он помучать решил, - возразил Алеша, и все поняли о ком речь.

Действительно, заурядное убийство не дает никакого морального удовлетворения. Александр так долго к этому шел, что теперь ему нужны все атрибуты своего превосходства: суд - для унижения, ожидание участи - для подавления воли, казнь - для уничтожения. Так что рассчитывать на какое-то снисхождение не стоит.

В третьей повозке никто не разговаривал. Добрыша с переломанной ногой силился терпеть боль. Дунай бился о доски своей белой головой и не пытался поменять положения тела - его очень здорово помяли в самой последней драке, переломав лицевые кости и отбив внутренности. Он оставался в сознании, но оно каким-то образом сейчас было вне тела - плыло вдоль дороги и перекликалось с птицами. Пришедший в себя в пути Лука пытался головой поправить содранную вместе с волосами кожу у своего брата, хотя тому, похоже, было уже все равно.

Пленников в дороге не кормили и не поили, сами же слэйвинские стражники, не смущаясь никого, прикладывались к флягам с бражкой. Встречным, случись те с расспросами, отвечали, что везут пленных псов-рыцарей, так что это вызывало только одобрение.

У Воровьего камня уже собрались целых три судьи - строго хмурящихся жирных слэйвина, несколько попов и их свита. Делать им было, собственно говоря, в ожидании нечего, поэтому судьи приказали установить крест, на котором можно было распять виновного, и подготовить еще костер, на котором другого виновного можно было сжечь. Сами трудиться они не могли - достоинство не позволяло, попы - тоже, так как по сану не положено, поэтому работала свита, переругиваясь и кляня весь свет.

Новый день, солнце в зените, на лед Чудского озера смотреть нельзя - так блестит, князь Александр, отобедав с судейством и духовенством, распорядился начать процесс.

Из повозок стали вытаскивать ливонцев.

– Так они наполовину передохли!
– разочарованно заметил главный судья, вполне искренне считающий себя гласом божьим - никак не человеком. Поэтому и судить у него получалось лучше всего: как князь скажет.

– Ну, так что же, бывает, - пожал плечами Александр.
– Все люди смертны.

– Так надо ведь после суда, чтобы они помирали-то, - заметил второй судья, поглупее.

Князь Невский оглядел приготовленные места казни и, пробормотав про себя "Не пропадать же добру", начал отдавать распоряжения. Не прошло и полгода, как все было готово. Живые пленники сидели в грязи перед судьями, мертвые - лежали на льду, перетащенные туда по заботливо установленным мосткам через широкую прибрежную полынью, полумертвые - тоже лежали, но возле самой кромки воды.

Александр пересчитал ливонцев справа-налево, потом слева-направо - что-то не сходится. Двух человек не хватало.