Чтение онлайн

Мишка хотел доложиться Буслаю, но тот куда-то задевался, поэтому он придумал компромиссный вариант: двинуться обратно к этому дому, начать наблюдать заранее и не прекращать его во время всей этой встречи. Он коротко поведал об этом Перме и скоренько утек.

А Наследник, ходивший все эти дни вокруг старинных рун Калевалы, наконец-то решился и спер их, уложив для надежности промеж сложенной рысьей шкуры, которую поклялся никогда не оставлять вне зоны быстрой досягаемости. То есть, отправляясь с товарищами на сходку, шкуру он собирался приторочить к седлу своего коня, выделенного ему Путятой в потребительских целях. Он больше ни о чем другом думать не мог, кроме, как о драгоценной Калевале. Куда там сто раз переиначенная Библия? Только в Калевале можно было найти ответы на вопросы, ловко обойденные библиографами.

Единственные люди, кто обладали колоссальным чувством опасности, интуицией и способностью не выбрасывать из головы мелкие странности вокруг себя, по стечению обстоятельств оказались не у дел - их головы оказались отвлечены чем-то другим, тоже, безусловно - важным, но не жизненно важным.

(Alice Cooper - Brutal Planet, примечание автора),

– Садко, давно уже не бравший в руки свои знаменитые кривые кантеле, отчего-то пропел, уединившись в своем большом доме, легко касаясь струн пальцами.

(перевод, примечание автора)".

Он так ни разу и не съездил в свою родную Обжу, именовавшуюся по всей Олонецкой земле, как "Пижи". Ни сестры к нему не приезжали, ни отец, ни, тем более, мать. Садко даже себе страшился признаться, что на самом деле просто боится встречаться с матерью. Не потому, что она такая страшная, а потому что не представлял, как она отнесется к нему, сбежавшему из дома без чьего-либо ведома. До него доходили слухи, что она зареклась говорить о блудном сыне, и остальным детям запретила, ну, а отец и вовсе перебрался жить куда-то на ладожские Гатчи. Нереализованная судьба, способность принести себя в жертву, но неспособность с этой своей жертвенностью жить - вот, что такое была его мать. То, что многие принимали за ее неизмеримую злобность, на самом деле было всего лишь формой истерики, выбраться из которой ей не мог помочь никто, кроме нее самой. Но она уже не могла по-иному воспринимать людей вокруг и, в первую очередь, родных людей. Те же просто любили свою мать такой, какая она есть.

Садко встряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли, послушал смех детей из детской, спокойный разговор жены с прислугой и принялся одеваться, чтобы отправиться на встречу с Александром. Скопин Иванович ждал его на пороге.

Илейко в сопровождении Алеши Поповича и верного гуанчи Михайло Потыка уже ехали по дороге к странному дому князя.

Добрыша Никитич наставлял жену Настеньку на то, чтобы та готовилась в ближайшее время съездить к родителям в Сельгу. Микита Преширокие усмехался в усы, невольно услышав полушутливый-полусерьезный разговор двух любящих друг друга людей.

Дюк Стефан с Пермей Васильевичем медленным шагом выехали из городских ворот, беседуя о Короле Артуре, или, попросту - Торе.

Чурило Пленкович и седой Дунай Иванович, забравшись в повозку к братьям Луке и Матти Петровым, под мирный скрип колес пели бодрые песни, возвеличивающие их над побежденными грозными врагами.

Мишка Торопанишка кружил на достаточном удалении возле мрачного дома.

Скоро все оказались в одном месте.

На входе в дом каждому ливонцу предлагали выпить по чарке медовухи, черпая ковшом из маленького двухведерного бочонка. Какая-то расфуфыренная девица в кокошнике держала поднос с хлебом-солью и безостановочно улыбалась, будто слабоумная.

– Чего это она так скалится все время?
– спросил Михайло у Чурилы.

– Радость изображает, как собачка, - ответил тот.
– Приказали, вот и гримасничает.

– Так она не рада?
– удивился Потык.

– За радость деньгу не дают, - заметил Пленкович.
– Чего лыбишься, красавица?

– Выпейте еще меду, гости дорогие!
– ответила та, не смыкая губ.

– Господи, прости, - вздохнул Чурила, взял еще одну чарку и ушел к Дунаю.

Александр с щекой на перевязи, объясняя это дело зубной хворью, у каждого интересовался:

– А придет ли Василий Буслаевич и его друг Потаня Хроменький?

И, не дожидаясь ответа, брал с подноса девицы тут же наполненную чарку, вливая ее содержимое в себя маленькими глотками. Про Буслая и Потаню никто не слыхал, но каждый из ливонцев предполагал, что те именно сейчас заняты чем-то важным, так что на их присутствие рассчитывать е стоит.

Илейко осматривался по сторонам, отмечая про себя, что внутри сруб гораздо привлекательней, нежели снаружи: проложенный мхом выскобленный брус, приобрев, таким образом, очень светлый оттенок, как бы делал светлее и все внутреннее помещение. Установленный прямо посередине длинный тяжелый стол, заставленный яствами, представлялся самой главной частью интерьера - все внимание невольно приковывалось только к нему, а прочее было лишь дополнением. Хотя, определи тут вдоль стенок полати, получится вполне приличная воинская казарма - места хватало.

Высокий потолок, перекрытый по периметру настилом второго этажа, оставлял в центре пустое пространство до самой кровли, так что и без того просторное помещение казалось огромным, как тронная зала во дворце у Бати-хана.

Илейко слегка удивился: второй этаж, какой бы он ни был по своей значимости, но обязательно предполагал наличие на нем людей. Значит, какие-нибудь перила должны быть, чтобы эти самые люди в задумчивости, либо пьяные в хлам, оттуда не повываливались. А так получалось похожим на сеновал - удобно снизу сено затаскивать, а сверху его же сбрасывать. Ну, может, просто не достроили еще.

– Эй, Александр! А печка где?
– спросил Чурила.

– Так лето же впереди!
– ответил тот, нимало не смутившись.

Вообще, так было принято в церквях - они не отапливались даже зимой. Но это же не церковь! Или - что это такое?

– Так что это такое?
– словно уловив чужую мысль, поинтересовался Пленкович и обвел рукой все пространство вокруг себя.

– Это - все!
– заявил князь, а прочие слэйвины согласно закивали головами: йа, йа, штангенциркуль.

– Ну, раз все в сборе, давайте сядем за стол, еду для угощения выложим и поговорим о делах наших насущных, - сказал Владимир, кивнув кому-то из своих людей.