Чтение онлайн

– Но не так.

Рыжий кивнул, мрачнея.

– Не так. Но и чёрной колеи никто из нас раньше не видел. Значит, наше открытие и эта колея как-то да связаны.

И тут же безо всякого перехода яростно, в голос захохотал.

– Ну что опять?

– Я тут подумал, вы только нье злитьесь, что если бы Симах Нуари каким-то чудом смог осознать, что именно сталось с Матерью, он бы не только не покинул Сол-систему, он бы, пожалуй, и человечество отсюда не выпустьил. А то, поди, и прихлопнул бы тут нас всех, как мух. Крылу одного залпа из всех орудий бы хватило.

– Что же ты радуешься? – неприязненно проскрежетал бородатый.

– Я радуюсь, что этого не случитсья. Не потому, что подобное совсем невозможно, а потому, что этого не допустьит всё та же колейя.

– Ты так говоришь, будто речь идёт о неких одушевлённых сущностях со своей волей и сознанием.

Тут шут снова посерьёзнел.

– Мать – наше коллективное «я», собирательный слепок всех смертных душ, запертых на этом голубом шарике. Безумная, отравленная ноосфера, без которой мы все стали как слепые котята, даже Ромул. Он убил Её, но он же теперь тысячи лет посвятит Её возвращению. И в итоге добъётся своего. Только человечество к тому моменту о Ней позабудет. Такая вот горькая ирония.

Ему не ответили. Закат окончательно растворился в чёрных тучах, снег кружил в автоматически активировавшихся прожекторах посадочной площадки, обустроенной автоматами обслуживания в сотне метров позади троих из ларца, подальше от клиффа.

Трое не спешили. Их чувство времени было единственной путеводной нитью, что вела слепых Хранителей тернистыми путями Курукештры.

Тилтвинг прилетит и улетит, и никого вокруг не останется.

И только изъеденный ржавчиной от небрежения и скуки рыцарь останется почивать здесь во веки вечные.

Или же нет.

Или же кругом него и правда зыбко реет на холодном зимнем ветру нечто иное.

Нечто нематериальное, но оттого ещё более ценное.

Легчайшая кисея неисполненных мечтаний и позабытых надежд.

Воспоминания о некогда сорвавшемся с ветки листке.

О всех тех людях, что жили и умирали у лона Матери.

О могучей воительнице, которая рвалась покорять звёзды.

О юной девочке, которая решила однажды, что ей нужно всех спасти.

Об усталом персекьюторе, который не пожелал никого предавать.

О старом писаре, который мечтал удержать в руках неуловимое – саму человеческую память о прошлом.

Хранители глядели в черноту, и пытались повторить его подвиг. Но не могли, не имели такого таланта.

Их действительность была ортогональна такому понятию, как память.

Память всегда движется вдоль стрелы времени.

Что-то случилось единожды и осталось вовеки.

Или же не вовеки, но на краткий миг.

Неважно.

Хранители жили в мире текучих временных струй, где всё было зыбко и не определено, где царствовали вероятности событий и даже смерть была не окончательным, терминальным состоянием, но воплощала в себе множество переходных форм.

Они никогда не горевали и о смерти Матери.

Об убийстве Матери.

Для них Она до сих пор оставалась такой же живой, такой же безумной, такой же отравленной собственными детьми.

Для них Она никогда и не умирала.

Но оттого лишь слаще была радость узнавания, когда они впервые увидели свет в разрыве чёрной колеи, впервые вдохнули Её такой сладкий и такой смрадный дух, казалось, уже полностью позабытый, ушедший в иную реальность, но нет, вот же он, снова здесь, вокруг.

Как такое могло случиться и что было тому причиною, Хранители не знали, да и не задумывались никогда о подобных вещах. Всё, что случалось в их многомерном утлом мирке, происходило как бы само собой.

Без бремени сожалений и страха неудач.

Они были Хранителями Вечности, они жили вне времени и пространства, а потому не были способны на истинную благодать. И лишь какая-то часть их рудиментарной физической оболочки продолжала трепетать и радоваться свету.

Такому же чёрному.

Такому же иллюзорному.

Но всё-таки путеводному свету.

Потому они никуда не спешили, замерзая на ветру, с трудом уже чувствуя на холодной коже ледяные струйки талого снега, не замечая стрёкота лопастей за спинами.

Вот теперь пора.

Ромул размеренным шагом поднимался вдоль гребня, время от времени оглядываясь на медленно погружающийся в голубую дымку каменный лабиринт Мегаполиса.

Здесь, в пятидесяти километрах от края Ледника, тот выглядел вполне привычно, если не помнить, насколько вглубь многолетних снежных наслоений уходят теперь эти каменные остовы. Башни, баухаузы и палаццо с каждым годом всё сильнее погружаются в спрессованный паковый лёд. Поди достань.

Ничего, фабрикаторы уже вышли на продуктовую мощность, выпуская к границам агломерации по миллиону своих трудолюбивых крысок в сутки.

Ромул вчера собственными глазами наблюдал, как те работают. Три особи с жаром дрались за килограммовый огрызок монотредной стали, с усердием обтачивая о него свои алмазные резцы, только искры вокруг летели.

Эти механические трудяги вскроют любые залежи обломков, проберутся в самую мешанину перекрытий, пророют себе путь в глубинах вечной мерзлоты, но в итоге сотрут этот гнойник с лица Земли.

Земля. Помимо Ромула, пожалуй, на Матушке не осталось людей, кто бы так её по-прежнему называл. А скоро и имя-то такое позабудут.

И сам Ромул – в том числе.

Трансформация его, единожды начавшись, была необратимой. Иногда по утрам, придя в себя после ночных кошмаров, он с удивлением разглядывал своё новое отражение в зеркале и никак не мог поверить, что вот это юное безусое лицо – это то, что отныне придёт ему на смену.

Четыре сотни лет прошло с тех пор, как двадцатилетний Ромул ступил под эти небеса, неся человечеству своё откровение. Никому неизвестный пророк с излучателем под мышкой, свидетель будущего, которое он не просил и которое он не выбирал. Наслушавшийся посулов старших и отягощённый их непрошеными знамениями.