Чтение онлайн

Битва на Церере перепахала в итоге всю Сол-систему, но больше всего досталось самому Ромулу.

Когда фактически живёшь в хрустальном мире, с годами забываешь, насколько злопамятным может быть этот мир.

А ещё – насколько в нём громко и шумно.

Миллиардоголосая ойкумена наполняет его глубины таким нестерпимым хаосом из противоречивых желаний, пустых мыслей и истерических эмоций, что Ромул постепенно разучился это всё слышать, тем более – различать в нём отдельные голоса. Кроме, может быть, трубного гласа его Соратников, которые и без того так или иначе подпевали ему, Ромулу.

Но даже свыкнувшись с неизбежным, он продолжал мечтать о тишине, всё больше времени проводя вдали сначала от безумной Матери, а потом и от мёртвой Матушки. В космосе этот нечеловеческий вопль становился почти терпимым. Пока не случилась Церера. Больше Ромул не рисковал покидать Землю надолго.

Теперь же… теперь, когда все улетели, здесь стало тихо, так тихо.

Даже после начала трансформации, когда Ромулу сутками напролёт вынужденно приходилось обходиться без погружений в хрустальный мир, он умудрялся вновь научиться различать его тончайшие ноты и тишайшие обертона.

Ромул размеренным шагом поднимался вдоль гребня, время от времени прислушиваясь.

Вот короткий треск расколотой морозом доломитовой скалы.

Вот шепчущее скольжение позёмки вдоль снежного наста.

Вот пение ветра в расщелине.

А вот далёкий удар плети – это оборвался от натуги стальной трос далеко внизу, в оставленном людьми Мегаполисе.

Слушай, слушай напоследок. Скоро ты останешься без этих голосов.

Без своего хрустального мира.

Именно для этого Ромул решил подняться повыше, вот уже пять часов без остановки пыхтя в чёртовых снегоступах.

Весь этот самопальный хайк был для трансформации не нужен. С тем же успехом Ромул мог спокойно улечься в биокапсулу и благополучно всё проспать.

Это было нужно уходящему в небытие Ромулу.

Его время ушло, его оставили друзья, его оставило человечество. Он был более не нужен не только себе, но и этой навеки уснувшей планете.

Дело tбыло за малым. Попрощаться с самим собой и позволить себе кануть в Лету.

Это теперь, после трансформации, стало так просто, так до невозможности просто.

От его искры сейчас почти ничего не осталось.

Одно, последнее погружение.

Ещё один глоток воздуха по ту сторону хрустального мира.

И он уйдёт.

Уйдёт так же легко, как растаял этот снег в его ладони. Как взошло на этом небе утреннее солнце. Как светит Муна. Как движется Ледник.

Едва слышно, неспешно, извечно.

Навсегда.

Прощай.

Хрустальный мир вспыхнул напоследок, прекрасный, чистый и неживой. Вспыхнул и тут же погас.

Панбиолог Рейес с интересом взглянул на мигающие цифры хронометра. Что-то он выбился из графика. Надо поднажать, а не то он не успеет вернуться в лагерь до заката.

Окунькова Калерия Ивановна была женщиной в высшей степени наблюдательной, а еще обладала немалым жизненным опытом, который и подсказал, что ничего-то хорошего от нового жильца ждать не след. И дело было даже не в нем. Сам-то он, положа руку на сердце, впечатление производил весьма благоприятное. Но именно сей факт, равно как лукавый блеск в синих очах – слишком уж синих для обыкновенного человека, коим он по документам значился – намекали, что стоит ждать неприятностей.

И предчувствие их заставляло Калерию Ивановну хмуриться, сводить брови над переносицей и разглядывать несчастного куда пристальнее, чем следовало бы. Впрочем, к чести его, взгляд этот, от которого и собственный, Калерии Ивановны, супруг слегка терялся, парень выдержал.

Улыбнулся.

Поклонился, снявши картуз. И подумалось, что он и к ручке приложился бы, когда б Калерия Ивановна благоразумно и заблаговременно не убрала эти самые ручки за спину.

– Значит, в третью? – уточнила она хмуро.

– Так точно, – улыбка жильца стала шире и радостней.

Калерия Ивановна мысленно вздохнула, распрощавшись с надеждой на расширение, а заодно дав себе зарок вновь поговорить с супругом, ибо где это видано, чтобы в приличную коммуналку новых жильцов селили, когда старые имеют все права на расширение.

И вообще…

– А вы, стало быть, старшая? – жилец все еще улыбался, да так, что клыки видны были. Вот только Калерию Ивановну этою улыбочкой не обмануть.

Взгляд у него был холодный.

Внимательный.

Такой вот… от которого мурашки по спине побежали, а предчувствие неприятностей переросло в твердую уверенность. И ведь не упредишь дурочек. Нет, она-то попытается, да только разве послушают.

– Старшая, – спокойно согласилась Калерия Ивановна и руку из­-за спины вытащила, отерла о фартук и документ приняла.

Ишь ты… почти новенький паспорт, гладенький весь такой, аккуратненький, один в один, что хозяин его.

Святослав Евгеньевич Кружин, стало быть.

Человек.

Большею частью человек, ибо, помимо необычайно яркого цвета, глаза Святослава Евгеньевича отличались весьма характерным разрезом. И клыки опять же, длинноватые, выдавались вперед. Это чего ж так намешало? Хотя… в современном мире кого только не встретишь.

Она кивнула сама себе.

И вновь же вздох подавила, борясь с желанием попробовать паспорт на зубок.

Одаренный… вот только одаренных ей и не хватало. И пусть всего-навсего пятый уровень, но все одно… мог бы и на спецпаек рассчитывать, и на отдельную квартирку, а он в эту, в третью, с которой Калерия Ивановна мысленно, почитай, сроднилась, привыкла считать своей, пускай и временно отторгнутой в общее пользование.

– А вы у нас, в городе, недавно, так ведь? – она вернула документ, который Святослав Евгеньевич сперва разгладил, а после уж убрал в нагрудный карман гимнастерки.

Новенькая. Видать только-только из довольствия получена, вон, даже не обмялась толком, не говоря уже о том, чтобы разгладились, распрямились характерные складки, которые появляются на одежде при длительном хранении.

Галифе с того же комплекта.

А вот сапоги, пусть и навощенные, начищенные до блеска, а все одно крепко пользованные, как и саквояж, который Святослав Евгеньевич держал одною рукой, но цепко, будто подозревая Калерию Ивановну в нехороших помыслах.