Чтение онлайн

Димитрий шёл последним. Он нарочно не догонял других — чтобы не слышать, чтобы шаги были только его. Шёл, глядя вниз, в дорожную пыль, в свои ботинки — с разными шнурками, в засохших пятнах. Казалось, что каждая пылинка прилипает намертво, делает шаг тяжелее, будто он тащит за собой не только усталость, но и что-то большее, чего нельзя сбросить.

«Наверное, он из новых, — уговаривал он себя, думая о Владимире. — Недавно из приюта. А потом — забрали. Бывает».

Мысли были ровные, будто чужие, беззвучные, но за ними, за этим спокойствием, полыхала настоящая боль. Та самая, которая, если уж нашла, не отпустит ни за что.

Впереди шагал воспитатель — спина у него была сгорбленная, лицо сухое, будто выцветшее от солнца и усталости. Пиджак мятый, с локтями, которые всегда смотрят в разные стороны, голос — металлический, резкий, в нём не было ничего тёплого.

— Давайте, живее! — гаркнул он, не оборачиваясь, — Не засматривайтесь по сторонам! И не растягивайтесь, чёрт побери!

Дети послушно ускорились, стали громче, пытаясь спором, смехом, выкриками заглушить тянущее чувство усталости, эту вечную тоску. Кто-то поспорил за место у окна, кто-то схватил котомку, прижал к себе, как награду. Димитрий не спорил.

Он молча брёл в хвосте цепочки, ощущая на себе груз тяжёлого, липкого «всё равно». Оно облепляло его изнутри — как жара, как пыль, как нищий взгляд, который не замечают.

«Он ведь тоже, наверное, был один, — подумал вдруг, — до того, как его взяли. Таких много. Просто повезло…»

Мысль возникла неожиданно, и от неё стало только хуже. «Повезло». Это слово резануло, остро, как лезвие по голой коже.

Он увидел, как того мальчика — Владимира — кто-то выбирает, склоняется, гладит по голове, говорит: «Этот». А он, Димитрий, стоит рядом и жмёт в ладони ладанку. Стоит, потому что никто не сказал: «Его».

Никто не сказал. Никогда.

— Эй, Димка, — донёсся голос из цепочки. — Ты чего тормозишь?

Он не ответил. Шёл чуть в стороне, будто по другой дороге, в другой тишине.

— А ты его знаешь, того с великом? — не унимался веснушчатый мальчишка, догоняя, подпрыгивая, пытаясь поймать его взгляд. — Я видел, ты на него всё пялился. Твой знакомый, да?

— Нет, — коротко бросил Димитрий, даже не оборачиваясь.

— А чего тогда смотришь?

— Просто смотрел, — выдохнул он, глухо, как сквозь сон.

Веснушчатый пожал плечами и убежал вперёд — к тем, кто уже смеялся у грузовика, хлопал по ржавым бортам, наперебой делил места, как будто всё в мире — игра, и правила можно менять.

А Димитрий остановился. Не потому что устал — просто не мог иначе. Липы вдоль дороги казались одинаковыми, неразличимыми, но одна, ближе к самому выезду, была темнее, и от неё веяло едва заметной прохладой, как от воды в колодце. Он подошёл, прислонился лбом к шершавой коре, закрыл глаза.

Запах дерева слился с тонким, почти невидимым запахом ладана — тёплым, пряным, упрямым. Ладанка под рубашкой будто бы дышала — пульсировала в такт сердцу, напоминая: ты здесь, ты живой, это твоё, даже если ничего другого не осталось.

«Это не он, — убеждал себя Димитрий. — Просто похож. Просто новый сирота».

Он повторял это про себя, как заклинание, как спасительную формулу.

«Его выбрали. Меня — нет. Но это не про нас. Не про меня».

Где-то совсем далеко, на другой стороне парка, всё ещё звучала музыка карусели — приглушённая, дразнящая, чужая. Казалось, будто праздник нарочно задерживается, чтобы напомнить: не все приглашены.

— Димитрий! — резко рявкнул воспитатель. — Быстрее, не задерживай!

Он открыл глаза.

— Иду, — ответил тихо, почти на выдохе, будто боялся, что голос предаст его.

Сжал ладанку в кулаке — так крепко, что металл впился в ладонь, но стереть его не получилось. Чем сильнее сжимал, тем ярче чувствовал тепло: упрямое, живое.

Он шагнул прочь от дерева, пошёл к грузовику, туда, где ждали остальные. И дорога, и шаги, и липкий вечерний воздух — всё было не его, но он всё равно шёл, потому что так велит судьба: идти дальше, не ждать, не оглядываться.

В кузове уже сидели мальчишки: кто-то визжал, размахивая шапкой, кто-то жевал черствую корку хлеба, оставшуюся с обеда, кто-то с деланным равнодушием ковырял подошвой ржавую стенку. Димитрий залез последним, с трудом втиснулся в угол, сел спиной к жёсткому брезенту. Сквозь щель падал луч — яркая, острая полоса солнца, рисовавшая на грязном полу золотой шрам.

Он не смотрел на парк. Не хотел. Не мог.

Но, как ни отворачивайся, в голове стояло то же: блеск спиц на солнце, белоснежная рубашка, уверенный, взрослый наклон головы, всё это ощущение мира, где для тебя не осталось ни угла, ни дыхания.

«Он даже не посмотрел, — стучало у него внутри, — ни разу».

Грузовик вздрогнул, рванул с места. Пыль взметнулась, горячий ветер ударил в лицо, и Димитрий резко отвернулся, чтобы никто не увидел, как он морщится — не от солнца, не от пыли, а от чего-то такого, чего нельзя объяснить.

— Ну чего ты, — сказал вдруг сосед по лавке, парень помладше, — хочешь, я тебе дам велик на следующей прогулке? Не этот, конечно, наш, старый…

— Не надо, — ответил Димитрий коротко.

— Почему?

— Просто не хочу.

Он снова уставился в пыльный пол кузова, но перед глазами — всё тот же, чужой, недосягаемый мальчик. Всё та же лёгкая походка, когда тот шёл к взрослым, тот же уверенный жест — пальцы ловко поправляют ремешок на сандалии. Такой знакомый, будто всегда жил в памяти, и теперь, за секунду, стал чужим знаком.

Этот жест жёг изнутри, как клеймо.

«Отмахнись, — уговаривал он себя. — Ну, давай. Забудь».

Но забвение не шло. Вместо него приходила тяжесть — вязкая, холодная, как вода в затхлом подвале. Казалось, будто кто-то незримо вписал это в него — назавтра, на всю жизнь, и никакими силами уже не выцарапать.

Грузовик прыгнул на яме, дети заржали, кто-то подпрыгнул, кто-то сдвинулся ближе к борту. Воспитатель бормотал что-то себе под нос, щёлкал зажигалкой, не глядя ни на кого.

А Димитрий сжимал ладанку в кулаке, будто боялся, что если отпустит, то изнутри вырвется то самое чувство — и раздавит.

Ветер бил в лицо, горячий и сухой, словно пытался выдуть всё, что ещё держалось внутри. Солнце резало глаза сквозь пыльные полосы света, а за поворотом парк исчез окончательно — вместе со всем его шумом, с детским смехом, с этим нестерпимым звоном колокольчиков, с тяжёлым железом ограды, с блеском чужой, не для него придуманный жизни, до которой нельзя было даже дотронуться.