Чтение онлайн

Димитрий медленно открыл глаза. Тонкая щель между брезентом и бортом впустила полоску света, и в этом свете ладанка блеснула, как капля воды. Он сжал её, крепко, до боли, прижал к груди — и ощутил под пальцами шершавую, родную прохладу.

«Пусть будет со мной. Хоть она».

Грузовик резко тряхнуло. Кто-то вскрикнул — коротко, испуганно, — кто-то засмеялся, перекрывая страх. Димитрий не двинулся. Мир вокруг будто блекнул, выцветал, как старая обивка, теряя краски слой за слоем.

Парк, солнце, звон, лицо мальчика — всё уходило, тонуло, исчезало где-то за горизонтом памяти.

Оставалась только дорога. И пыль. И густая, вязкая серость, что ждала впереди.

Когда грузовик, дрогнув всем телом, свернул с асфальта на просёлочную колею, кузов наполнился новым — терпким, пряным — запахом пыли. Машина накренилась, загрохотала сильнее, колёса резкими толчками выбирались из ям, и в этот момент в зеркале заднего вида, на самый короткий миг, промелькнул парк. Крошечная вспышка зелени, как затерявшийся осколок лета, и тусклое пятно света между стволами — будто кто-то наспех нарисовал их на стекле, чтобы тут же стереть. И вот уже всё — только горизонт впереди, выжженный, ослепительно бледный, без единого намёка на прежнюю тень, пустой до боли в глазах.

Димитрий закрыл глаза, вцепился пальцами в холодную ладанку. Тёмнота заполнила всё внутри — густая, тягучая, будто смола. Сердце стучало ровно, приглушённо, но вдруг в этой темноте ему почудился звук — лёгкий, хрупкий, будто кто-то осторожно коснулся стеклянного краешка: звон колокольчика. Один-единственный, отчётливый, дрожащий где-то на границе памяти, и невозможно было понять — был ли он настоящим, или только воображение, игра нервов на усталости.

От этого призрачного звона внутри стало теплее — будто крохотная искра осветила грудь изнутри. Теплее — и почему-то до рези больнее, чем прежде.

Поликлиника, выстроившаяся вдоль улицы, дрожала в летнем мареве, как раскалённый кузов грузовика после долгой дороги. Воздух в коридоре стоял почти материальный — густой, как простокваша, тяжёлый, пропитанный потом, карболкой, затхлой шерстью халатов и вечным запахом старого, выкуренного до фильтра табака. Люди сидели на деревянных скамейках, теснясь плечом к плечу, уставшие и затёкшие. Кто-то клевал носом, подрагивая в полусне, кто-то покашливал, обхватив себя за плечи, кто-то, не стесняясь, хрустел семечками, выплёвывая шелуху на пол. Между скамейками лениво ползал сквозняк — чуть шевелил газетные страницы, но не приносил прохлады.

Бледно-зелёные стены, в серых, разлапистых пятнах, облезшие, словно покрытые лишайником, давили на глаза, на мысли. Лампочка под потолком мигала, но никто уже не замечал — все здесь были старыми знакомыми с этим светом, этим запахом, этим ожиданием.

За дверью с тусклой табличкой «Терапевт. Др. Д.С. Орлов» — шепот, шелест бумаг, хриплое «следующий», звучащее, будто заклинание.

Димитрий сидел за столом, сутулясь, будто пытался уменьшиться, исчезнуть в собственном халате. Белый халат давным-давно лишился своей свежести, на локтях — катышки, на груди — пятна йода, давно въевшиеся, как старые привычки. На столе — стопки пожелтевших карт, раскрытые ампулы, усталый стетоскоп, чашка с чайным налётом и коркой пыли на поверхности. Где-то в углу, скрипя, трещала настольная лампа — бросая на стены пятна жёлтого, дрожащего света.

— Следующая, — медсестра появилась в проёме, чуть привстав на цыпочки, голос её был хриплый, прокуренный. — Девочка, давай, не тяни, проходи уже.

Димитрий поднял глаза от бумаг.

В дверях стояла девочка — щуплая, как тень, с высохшими руками, спутанными, слипшимися прядями волос, лицо тусклое, белёсое, глаза огромные, потемневшие, будто в синяках. Она ступала аккуратно, будто боялась рассыпаться — по полу, сквозь свет.

— Садись, — мягко, не спеша, сказал он.

Она опустилась на табурет, ноги едва касались пола, и вся будто скукожилась в комочек, как воробей под дождём. Медсестра осталась у двери, лениво оперлась о косяк, скрестила руки.

— Что болит? — спросил он.

— Голова и руки, — голос еле пробивался сквозь шум в коридоре, тонкий, ледяной. — Всё время холодно.

Димитрий кивнул, взял её за запястье — осторожно, двумя пальцами, будто брал что-то хрупкое, ценное. Его собственные руки выдали дрожь, чуть заметную, неприятную — пришлось сжать пальцы, чтобы не выдать себя, не уронить этот миг.

Пульс под кожей бился неуверенно, срывался — слабый, рваный, словно и сам не был до конца уверен, стоит ли продолжать.

Он поднял взгляд.

— Давно болеешь?

— Мама говорит с весны.

— А мама где?

— Внизу ждёт.

Медсестра хмыкнула.

— Там у них очередь, как на хлеб. Все «ждут».

Димитрий не ответил. Положил ладонь девочке на лоб — холодный, как у покойника. И не просто холод кожи, а какой-то внутренний, костяной холод.

«Такое я уже чувствовал когда?».

Он не вспомнил. Только ощутил, как в груди кольнуло — будто сердце вспомнило само.

— Подними рукав.

Он осмотрел кожу на предплечье — синеватая, с прозрачными венами. Вдохнул — и уловил тонкий запах, почти неуловимый: железо, пот, немного сырости.

«Кровь не так пахнет, если всё в порядке».

— Ты ела сегодня?

— Кашу. Немного.

Он встал, подошёл к шкафу. Металлический, облезлый, с надписью «Лекарства». Открыл — внутри почти пусто. Несколько ампул, бинты, пузырёк с валидолом.

— Опять ничего, — пробормотала медсестра. — Склад не прислал.

— Принеси из лаборатории пробирку, — сказал он.

— Опять анализы? — раздражённо. — По карте у неё просто астения.

— Принеси, — повторил он, не поднимая голоса.

Она посмотрела на него пару секунд, потом пошла, хлопнув дверью.

В кабинете стало тихо. Девочка сидела, опустив глаза.

— Не бойся, — сказал он. — Мы разберёмся.

Она не ответила. Только шепнула:

— У меня иногда кровь из носа идёт… и мама говорит, что я должна больше спать.

Димитрий вздохнул. Взял со стола карандаш, отметил что-то в карте. Буквы плыли. Рука дрожала сильнее.

«Опять. Эти пальцы как будто не мои».

Он посмотрел на них. Тонкие, костлявые, с нервным подрагиванием, будто в них жила своя жизнь. Ладанка под халатом вдруг стала горячей, как камень, нагретый солнцем.

Он машинально коснулся её.

— Всё хорошо, — сказал он, но голос был чужим, низким.

Девочка подняла глаза. На секунду — прямо в его взгляд. В этих детских глазах было что-то… старое. Как будто она видела больше, чем могла.

— Доктор… вы устали?

Он замер.