Чтение онлайн

Он попытался повернуть голову, застонал от слабости.

— Сильно болит.

— Конечно, болит, — резко, почти зло бросила она. — Ты бы лучше лежал, не дёргался.

Он рассмеялся, но смех сорвался на кашель.

— Ты дерзкая, — выдохнул Владимир, — совсем не как…

— Не как твои волхвы, да? — она не отпустила, протянула кувшин с водой. — Пей. Маленькими глотками.

Владимир взял кувшин, руки дрожали, пролил немного на мех.

— Не уйдёшь больше? — вдруг спросил он, и в этом не было ни приказа, ни угрозы, только страх остаться одному.

Кира смотрела на него устало и внимательно.

— Не знаю, — честно ответила она. — Ты ведь княжич. Как решишь, так и будет.

Он промолчал, глядя куда-то в потолок, потом сказал.

— Не хочу, чтобы ты уходила. Не сейчас. Не…

— Я здесь, — твёрдо перебила она. — Пока надо — здесь. Дальше… — она не договорила.

Владимир молчал, смотрел на её лицо, и в глазах у него плескалось что-то новое — не желание взять, а желание быть рядом, чтобы не потерять.

— Ты ведь… — он замялся, — Ты ведь всё это делала для себя? Или для меня?

— Не знаю, — устало усмехнулась Кира. — Для жизни, наверное. Для того, чтобы кто-то ещё остался.

Он протянул руку, хотел дотронуться до её ладони, но не решился — рука зависла в воздухе.

— Кира… — выдохнул Владимир, — ты не такая, как все. Не бойся меня.

— Я не боюсь, — она даже не глянула в сторону. — Только устала. Очень.

Тишина снова легла между ними, плотная, вязкая, как мёд в холоде. Где-то в углу зашевелилась Малуша, но не подошла ближе, только наблюдала из темноты.

— Ты спасла меня, — вдруг сказал Владимир, и голос его стал неожиданно мягким, детским. — Не просто тело… всё.

— Спать, — сказала Кира, не дожидаясь благодарности, и натянула на него мех потуже.

Он не спорил, только вдруг сжал её руку, не отпуская.

— Останься. Пока не рассветёт.

— Хорошо, — кивнула Кира. — Пока не рассветёт.

И они замолчали, каждый слушая дыхание другого — первое, что действительно связывало их теперь больше, чем долг, страх или приказ.

Владимир шагнул вперёд так стремительно, что тяжёлая дверь жалобно взвизгнула, едва удержалась на петлях, отозвавшись глухим стуком по промёрзшей раме. В проёме возникла фигура — широкий в плечах, почти исполин, шуба облеплена инеем, тёмная, до колен, насквозь сырая; капли воды цеплялись к густой бороде, к усам, но, коснувшись кожи, сразу стекленели, покрываясь крошечными ледяными корками. От него шёл такой мороз, что маленькая комната мгновенно стала тесной — воздух тут же уплотнился, стены будто сомкнулись, каждый вдох обжигал лёгкие ледяной пылью.

Кира почувствовала, как последние остатки тепла исчезают из-под халата: колени задрожали, ступни стали словно деревянными, пальцы рук вцепились в ткань — она сжала кулаки так, что побелели костяшки, будто хотела удержать в ладонях ускользающее тепло. Исчезла и хрупкая надежда — та, что всегда пряталась где-то под кожей в особенно долгие зимние ночи: что ночь пощадит, что будет хоть немного мягче, что можно переждать, отсидеться, не дожидаясь беды.

Но не было ни одного шанса. Она стояла прямо, ни шагу назад, ни вздрагивания — только взгляд твёрдый, устремлённый прямо на него, будто натянутый канат. Губы сжались в узкую, болезненную линию, скулы свело, челюсть затрещала, как ремень, пережавший слишком крепко. Внутри всё напряглось, будто готовясь к удару.

Владимир дышал тяжело, порывисто, грудная клетка вздымалась и опадала неровными рывками, плечи то опускались, то снова напрягались, словно пытались выдержать неведомую ношу. Он не произнёс ни слова; стоял, не двигаясь, и только взгляд его сверлил, прожигал насквозь, холоднел всё сильнее, становился тяжёлым, как будто сейчас рухнет и раздавит. В этом взгляде было что-то мучительное, злое, неотступное — и Кира почувствовала, как подступает дрожь, как начинают жечь глаза, хочется опустить голову, спрятаться, отвести взгляд, но она вцепилась в себя изнутри, прикусила щёку, терпя эту боль, лишь бы не выдать слабость.

Он вдруг выдохнул резко, с резким, почти свистящим звуком — не воздух, а всю накопленную досаду, нетерпение, будто сплюнул раздражение на пол.

— Я хочу тебя. Сейчас.

Голос прозвучал сухо, резко, как удар. В этих словах была злость, даже что-то изломанное, словно он сам удивился их грубости, но не стал отступать. Кира замерла, не сразу поняв, что это не угроза, не бред или какой-то страшный сон, а самая простая, жёсткая, прямая мужская требовательность, в которой не было ни жалости, ни запроса — только сухой приказ, как лёд, хрустящий под ногами.

— Ты слышала? Я сказал, — он повторил глухо, сиплым голосом, в котором появилась трещина, словно дыхание срывалось на шепот. — Не вздумай отворачиваться.

Она медленно подняла глаза, из последних сил удерживая выражение лица неподвижным.

— Я не твоя, — сказала она, не повышая голоса, но каждое слово отдавалось в воздухе твёрдо, будто шаг по насту морозным утром.

Владимир вдруг метнулся вперёд, не оставив и малейшей паузы между замыслом и действием: тяжёлая тень отваливалась от стены, и вот его рука — широкая, с замёрзшими, потрескавшимися суставами, огрубевшими от постоянного холода и тяжёлой работы, — обхватила её запястье. Схватил резко, почти хищно, пальцы сомкнулись с такой силой, что в тишине ясно щёлкнули кости — едва слышно, но отчётливо для неё, будто внутри разломилось что-то упрямое и хрупкое сразу. Боль мгновенно полоснула по всей руке, по цепочке нервов метнулась к плечу; пальцы затекли, онемели, по коже побежали мурашки — от холода ли, от страха ли, не понять. Сухожилия вздулись, костяшки его пальцев покраснели ещё больше, налились кровью, и вся его тяжёлая ладонь как будто сжимала не только руку, но и всё её маленькое, обессиленное тело.

Она попыталась выдернуть ладонь, но его хватка была такой, что все её усилия — тщетны, беззвучны, как попытка вырваться из ледяного сугроба.

— Молчать! — выдохнул он коротко, почти рычанием, голос прорезал воздух. — Ты будешь моей. Ты уже моя! Хватит прятаться! Хватит смотреть на меня так, будто я для тебя — пустое место!

Владимир говорил быстро, с хрипотой, как будто каждое слово надо было вытолкнуть силой. Пальцы его ещё сильнее сжались, и Кира почувствовала, как кожа на запястье натянулась до боли, сердце глухо ударило под рёбрами.

— Пусти, — сказала она, не громко, но отчётливо, не отводя глаз. — Я не твоя. Никогда.

Владимир резко дёрнулся, почти швырнул её к стене, прижал запястье так, что плечо затекло, и расстояние между ними стало совсем никаким — она чувствовала запах его дыхания, тяжёлого, горячего, насыщенного чем-то острым, каким-то страхом, может быть, или отчаянием.

— Замолчи! — почти выкрикнул он, и от этого крика будто стены сдвинулись, стало темнее и теснее. — Ты мне всю душу выела. Я устал ждать, слышишь? Я князь. Я имею право!