Чтение онлайн

— Не трогай его, кровь останови! — третий, уже совсем рядом.

Тепло чьей-то руки на лбу, грубое дыхание, кто-то разрывает рубаху.

— Держи, держи его, слышишь?

— Да держу, держу! Боги, он весь… это что, медведь?

— Ага. А княжич наш дурной, вот что! Отец его когда так же… ну, только у Святослава, говорят, кости-то не вышли.

— Тише, он слышит. Княжич! Княжич, слышишь? Ты не умирай. Не сейчас.

Владимир попытался выдохнуть, выругаться, сказать хоть слово. Изо рта вышел только хрип.

— Живой… живой… ещё тёплый, — руки тряслись у того, кто наклонялся, кровь пачкала меховую рукавицу. — Бинт есть? Хоть тряпку? Ты… держи, я перевяжу.

— Кира… нужна Кира… — едва слышно, не поймёшь, кому адресовано: лесу, снегу, небу сказал Владимир.

— Кира? Её княжич зовёт! Слышишь, брат? Значит, вытащим.

— Тише, княжич… не надо говорить… не надо…

Владимир моргал часто, пытаясь навести глаза на резкость, но всё перед ним двоилось, расплывалось в бело-серую дымку. Над ним склонялись лица — неясные, словно вырезанные из чёрного дерева, бороды в инее, густые брови в снежных крошках, грубые ладони, которые тянулись, что-то проверяли, держали его за плечо. Сквозь шум в ушах он различал только, как снег под его телом тает, впитывается в одежду, пропитывает бок, будто кто-то лил туда ведро за ведром ледяной воды.

В ране пульсировала боль — глухая, тянущая, то уходящая, то возвращающаяся с новой силой. Во рту был вязкий вкус — медвежий мех, кровь, мокрая солома и чужие голоса, что пробивались сквозь звенящий холод.

Эти голоса вдруг стали самыми важными на свете: в них был смысл, которого не осталось ни в собственных мыслях, ни в этой снежной тишине. Кто-то смеялся коротко, кто-то ругался вполголоса, кто-то сказал: «Держи крепче, не дай ему соскользнуть», и от этих слов захотелось жить — не потому что хотелось, а потому что им было нужно, чтобы он остался.

— Держи его! Не дай уснуть! Княжич! Слышишь?

— Да слышу, куда он денется…

— Вот ведь дурень, а живучий, гляди…

Владимир попытался улыбнуться. Его губы дрогнули, но не сложились в привычную форму. Хотел что-то сказать — голос прозвучал только внутри, язык заплёлся, осёкся между дыханием и болью. Мир захлебнулся шумом: лес пошёл волнами, всё смешалось — голоса, скрип снега под сапогами, крик вороны над головой, острый, как удар ножа, и глухой стук собственного сердца, который казался теперь единственным настоящим.

Всё сжалось в одну точку — сердце, боль в боку, холод на губах. Он вдруг понял, что жив, по-настоящему, остро, до звона в ушах: «Я жив. Пока жив…».

А потом тьма сомкнулась — плотная, глубокая, без цвета и звука.

Владимира занесли на носилках — снег с них сыпался прямо на пол, под сапоги. Кинули на лавку без осторожности: мехи мгновенно пропитались кровью, грязью, талым льдом. Воздух в горнице стал густым, тяжёлым — гул голосов, хриплая речь дружинников, стук обмороженных сапог, звон железных пряжек. Кто-то крестился, кто-то сплюнул.

Малуша уже стояла рядом — оттолкнула ближайшего, нагнулась над ним. Отодвинула мех, тронула рану, и глаза её сузились: мясо — рваное, словно зверь терзал зубами, кожа вздувшаяся, края почернели, а в глубине уже проступало мутное пятно гноя. Запах поднялся сразу — тягучий, сладковатый, такой бывает, когда смерть ещё не пришла, но уже в пути.

Кира подошла молча. Встала у изголовья, прямо, не спрашивая и не прося. Волхвы замерли, кто-то что-то шепнул, но она не обернулась. Просто кивнула — коротко, будто знала, что времени нет.

Малуша взглянула на неё — устало, без слов. На миг в её лице мелькнуло нечто похожее на сомнение, или, может, признание. А потом она отступила на шаг, давая дорогу.

— Котёл воды на огонь. Всё чистое принести сюда. Только чистое, слышите? Повязки не трогать руками, кто не мылся.

— Ты что тут распоряжаешься, — буркнул один из волхвов, — без нас не лечили, не тебе…

— Молчать. Сейчас не до вас, — отрезала Кира, не глядя, — если рана потемнеет, гангрена съест руку по плечо за ночь. Можете петь хоть всю ночь, толку не будет.

Малуша сжала губы, не спорила — только кивнула старой служанке.

— Воду грей, Марфа. Делай, что она велит.

Кира развязала повязку — от крови и сукровицы она стала коркой, липкой, рваной. Как только ткань отлипла, гной выдавился наружу — мутные, густые капли скатились по боку, сразу растеклись по меху, запах разошёлся по всей горнице. Кира поморщилась — запах был тяжелый, въедливый, таким пахнет уже не просто боль, а то, что тянет за собой холодную руку.

Она не отступила — быстро, чётко, как будто делала это не впервые: залила рану водой из кувшина, промыла всё, пока не хлынула чистая кровь. Глаза щипало, руки дрожали, но она продолжала — одной рукой держала кожу, другой вытаскивала застрявшие в мясе ворсинки, косточки, всё лишнее, что принёс с собой зверь и снег.

Потом залила свежий, крепкий медовый перевар — тягучий, липкий, янтарный. Лекарство сразу зашипело на ране, под ним будто ожил жар, и рана вздрогнула, как живая.

Сверху накрыла чистым льняным полотном, плотно, чтобы не пускать ни грязь, ни холод.

А затем — тёплая шкура, плотная, ещё пахнущая зверем, чтобы согреть кровь, чтобы дыхание не ушло. Всё — быстро, решительно, без ни одного лишнего слова.

В горнице на минуту стало так тихо, что было слышно, как кто-то за дверью перекрестился, как в углу капает вода, как за окном стучит по косяку ветер.

— Огню не давай гаснуть. Повязки — через два часа менять. Я скажу когда.

— Ты что там делаешь, девка? — волхв шагнул ближе. — Ты его портишь. Не по-нашему! Не по вере!

— Не мешай, — бросила Малуша, — пусть пробует.

Владимир метался — глаза были закрыты, губы были потрескались. Он что-то шептал, вырывался.

— Убью… кровь… медведь… — бормотал, иногда дергая плечом.

— Держите крепче, — Кира кивнула Малуше, — не дай ему рвать швы.

— Он в горячке, — злобно шептал волхв, — это всё её колдовство.

— Лучше бы вы руки вымыли, чем бубны били, — отрезала Кира и прошила рану, железо ещё дымилось после огня, она едва сдержала дрожь:

— Потерпи, княжич… чуть-чуть.

Владимир дернулся, застонал, дыхание хриплое, лицо залито потом.

— Больно… что… — язык еле ворочался, — Кира, больно…

— Знаю, — шептала Кира, — надо. Ещё чуть-чуть, слышишь меня? Жить хочешь — терпи.

В углу Малуша тяжело вздохнула, скрестила руки.

— Он выстоит. Всегда выстаивал. Ты, главное, сама не упади.