Чтение онлайн

— Поверят?

— Первые два дня — да. Потом — нет.

— За два дня ты уйдёшь далеко.

— Кира. Если они… придут… сюда. За тобой. Что будешь делать?

Кира чуть наклонилась вперёд, ловко подцепила край бересты пальцами, будто боялась, что та рассыплется от лишнего усилия. Ладонь легла на карту мягко, но уверенно, и тонкая полоска коры послушно отделилась от стола. Она свернула её медленно, виток за витком, аккуратно прижимая к ладони, чтобы не зацепить ни одной трещины.

Каждое движение было выверено, точно рассчитано: ни спешки, ни суеты — только осторожность и сдержанное напряжение, будто этот маленький клочок берёсты весил сейчас столько же, сколько целая жизнь. Скулы у Киры напряглись, брови сошлись на переносице, но рука не дрогнула. Свёрток лёг в кулак, крепко, надёжно — она держала его так, словно в нём заключалась вся их оставшаяся надежда.

— Буду тянуть время. Как всегда.

— Это не ответ.

— Это ответ.

Кира ответила спокойно, не повышая голоса, но в каждом слове звучала твёрдость, которую уже не скроешь под усталостью. Она говорила медленно, отчётливо, не давая ни себе, ни ему возможности отступить — будто обрубала лишнее, оставляя только суть.

Владимир резко поднялся, шагнул от стола — движения нервные, почти резкие, потом вдруг остановился, развернулся и вернулся обратно, опустился на лавку рядом. На этот раз ближе, чем прежде, так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений.

Он взял её ладонь в свои пальцы, осторожно, но без колебания. Его рука была горячей, сильной, твёрдой — не так, как раньше, не сдержанно и не чуждо, а как у того, кто решил наконец переступить через собственную нерешительность. Прикосновение оказалось неожиданно живым, даже немного пугающим, и в этом странном тепле Кира почувствовала, как отступает тот холод, который держал её всю ночь.

— Я доверился. Но не делай из меня слепца. Если что-то пойдёт не так — уйди. С ребёнком. Кто бы ни говорил.

— Хорошо.

— Ты врёшь.

— Да. Вру.

— О боги… Кира…

— Лучше так. Чем если бы обещала и поверила, что смогу уйти.

— Уйдём завтра ночью. Делай, как задумала. Я — сделаю своё.

— Хорошо.

— Кира.

— Спасибо.

Владимир сказал что-то тихое, слова были почти не слышны, но в них чувствовалась непривычная для него мягкость, настоящая, без обычной грубости. Он задержался на миг, потом отпустил её ладонь, поднялся, шагнул к двери. Тяжёлая створка со скрипом закрылась за его спиной, и этот звук долго отзывался в пустой светлице.

Кира осталась одна — в полумраке, среди запаха бересты и горячего воска, под дыхание Братислава, что всё так же ровно прерывал тишину. План, за который она держалась всё это время, словно вышел из-под её власти, начал жить собственной жизнью, двигаться вперёд, несмотря ни на что.

Она медленно провела пальцем по свёртку, чувствуя подушечками шероховатость коры, затвердевшие заусенцы. Движение было осторожным, почти ритуальным, будто ей надо было ещё раз подтвердить: всё, что могла сделать — сделано.

«Вот и всё. Назад дороги нет».

Кира встала, потушила лучину — пальцы коснулись горячего воска, обожглись, но она даже не поморщилась. В комнате сразу потемнело, тени слились, ночь сомкнулась плотно, без иллюзий и страхов, тяжелая и настоящая.

Она дышала глубже, спокойнее, и только глаза продолжали светиться решимостью — такой, что не требует слов и оправданий. Всё, что было впереди, — уже не надежда, не страх, а только решимость.

Гул в горнице держался плотный, настырный, будто всю ночь здесь ели, пили и теперь не могли разлепить глаза. В углу кто-то ворчал сквозь сон, кто-то громко сморкался, где-то под лавкой шуршали пересохшие лапти. Сапоги скрипели о влажные медвежьи шкуры, от стен тянуло копчёной гарью, а сверху — сыростью и потом. Всё смешалось в тяжёлом, настороженном воздухе: пахло хлебом, мясом, солёной рыбой, дымом и тревогой, которую никто не решался назвать вслух.

Владимир влетел в горницу так, будто дверь мешала ему жить, и сейчас он решит этот вопрос лично. Рука толкнула створку — та отскочила в стену с глухим стуком. На плечах плащ, ещё весь в дорожной пыли и паутинках — он не потрудился даже снять его, только отбросил полу за спину, будто собирался уходить сразу же. Длинные волосы спутаны, щека запылённая, а глаза горят странно ярко.

Голос его ударил по комнате — громкий, почти весёлый, с нарочитой бодростью, в которой чувствовалась усталость. Каждое слово — чуть громче нужного, чтобы перебить все остальные шумы, вытащить людей из оцепенения, как плетью.

— Так! Где старший конюший? — Он огляделся, не скрывая раздражения. — Я сказал — утром! Утром должны были быть кони готовы! Где он?

Из толпы вышел мужик с взъерошенной бородой, нагнулся, будто ждал удара.

— Княже… кони… кони готовы, да. Мы… мы ещё подковы проверяем… — сказал он, его голос дрожал, а лицо побледнело.

— Подковы он проверяет, — Владимир вскинул брови, повернувшись к дружинникам. — А я, значит, должен ждать, да? Как простой смерд?

Он махнул рукой.

— Ладно. Десять минут. Если не будут стоять готовые — я сам вас подкую.

Смех взметнулся над залом — хриплый, неровный, больше похожий на сдержанный крик, чем на настоящее веселье. Кто-то хохотнул в голос, кто-то нервно фыркнул, а один из молодых так резко захлебнулся, что кулак прижал к губам. Смешки быстро оборвались, будто кто-то перекрыл воздух в горнице, и на несколько секунд повисла натянутая пауза.

Кира стояла сбоку, прижавшись плечом к толстому дубовому столбу, почти сливаясь с его темнотой. Тень легла на лицо, глаза выглядывали из-под лба. Она видела, как Владимир нарочно взвинчивает голос, будто выталкивает людей из затхлой, тягучей скуки. Видела, как у него напрягается шея — жила тянется от уха к ключице, когда смех замирает слишком быстро и все вокруг чуть пятятся, чтобы не встречаться взглядом.

«Он боится, что кто-то услышит фальшь», — мелькнуло у неё неожиданно холодно.

Она почти слышала это напряжение кожей, как звук лопающейся нити в тишине.

Владимир резко развернулся, подбородок поднят, плечи расправлены, и обратился к старшему сотнику — взгляд твёрдый, острый, будто всё, что было только что, вовсе не имело значения.

— Ты, — он ткнул пальцем. — Сегодняшнее вече отменить. Скажи — перенесли. Я скажу позже, когда. Понял?

Сотник нахмурился.

— Княже… а люди уже собрались. На площади шум стоит. Они ждут тебя, — заговорил сотник, голос у него был низкий, но в нём слышалось уважение вперемешку с осторожностью, будто он пробовал воду перед тем, как войти в реку.