Чтение онлайн

Владимир резко соскользнул с помоста, будто его ноги сами решили, что хватит стоять под пристальным взглядом. Он ступил на землю, подошёл к коню, не оглядываясь ни на толпу, ни на боярина.

— Давай, распрягай, — бросил Владимир, не глядя на конюшего, голос твёрдый, обыденный, будто отдавал приказ слуге на кухне. — Хочу глянуть, как он станет на землю.

Конюший метнулся к упряжи, торопливо схватил ремень, но пальцы не слушались, дёргались, будто их обжигал мороз. Пряжки звякнули, ремни скрипнули, и конь фыркнул, отпрянул на бок.

Владимир резко повернулся, шагнул ближе, будто почувствовал этот страх кожей.

— Ты чего дрожишь? — Голос его был резок, с нажимом, в нём послышалась насмешка. — Я тебя съем, что ли?

— Н-нет, княже… просто… ветер… холодно… — пробормотал конюший, губы его побелели, взгляд опустился к сапогам.

— Ветер? Ветер виноват? — Владимир медленно приближался, каждый шаг его будто давил на грудь парню. — Или совесть мёрзнет? Ты вчера с кем разговаривал возле стен? Кто к тебе подходил?

Дворище стихло. Даже кони замерли, будто прислушивались. Бояре переглянулись — кто-то поднял бровь, кто-то напрягся, у кого-то задёргался висок.

Конюший вдруг стал совсем белый, кожа натянулась на скулах, губы дрогнули.

— Да… да никто… княже, я… я домой ходил… у меня сын маленький, сопливится… — слова вырывались у него рваными клочьями, голос дрожал.

— Вот и сопливь его дальше, — Владимир резко махнул рукой, словно отбрасывал лишний разговор. — Делай, что сказал.

Толпа выдохнула разом, шумно, с облегчением, будто только сейчас позволили себе дышать. Бояре, стоявшие ближе, переглянулись тревожно: князь сегодня был необычно остёр, а может — слишком остёр нарочно.

А это, по опыту, всегда хуже.

Меж бояр медленно, словно скользя по льду, выдвинулся молодой, худой, с прищуром, от которого глаза казались почти чёрными.

— Княже… а ты… — Голос его сперва сорвался, он будто хотел отступить, но заставил себя идти до конца. — Ты чего ночью светил в тереме? Люди говорят, что факелы туда-сюда ходили… будто сбор какой…

Владимир обернулся медленно, выжидающе, будто не сразу понял, о чём речь, или делал вид, что не понял.

— Что? — спросил Владимир, и голос его будто щёлкнул по воздуху, резкий, холодный.

Он сделал два шага вперёд, остановился почти вплотную, уставился боярину прямо в глаза, взгляд цепкий, тяжёлый.

— Люди говорят? Какие люди?

— Ну… — боярин сглотнул, подбородок чуть дрогнул. — Те, что на посаде. Они… беспокоятся…

— А ты? — Владимир шагнул ближе, раздвигая между ними остатки воздуха, как плотную завесу. — Ты тоже беспокоишься?

— Я?.. — Голос боярина сорвался, он торопливо забегал глазами по лицу князя, потом опустил их. — Я же… с тобою, княже.

— Рад слышать, — произнёс Владимир, не поднимая голоса, но каждая буква будто царапала. — Потому что если увижу, что кто-то слишком много смотрит на окна моего терема — я первым твою морду проверю. Понял?

Мужчина сразу кивнул, пятясь назад, будто боялся повернуться спиной, отступал боком, не выпуская князя из поля зрения.

Толпа вокруг вдруг ожила, будто до этого вся держала дыхание. Загудели голоса, кто-то засмеялся, кто-то крикнул нечто весёлое, на площади волна звука прошла, словно кто-то ударил по огромному барабану, и всё — смех, разговоры, выкрики — вырвалось наружу разом.

Владимир резко ухватился за поводья жеребца, провёл рукой по мокрой, горячей шее. Ощущение чужих глаз не уходило: все смотрели, кто с опаской, кто с тайным интересом, кто с подозрением, и эти взгляды чувствовались кожей, будто иголки в спину.

Он повернул голову, заметил, как молодой дружинник, едва заметно, украдкой косился в сторону Софийской стороны — туда, где поднимался тёмный силуэт терема. Глаза у парня были настороженные, словно он ждал, что за теми окнами что-то случится.

Губы Владимира дрогнули — не страх это был, а злость, быстрая, почти веселящая.

— Эй! — крикнул он, и голос ударил по площади. — Ты чего туда зенки таращишь? Там медовик, что ли, стоит? Или красавец какой затесался? Или ты считаешь, что мне там нечего делать?

— Нет, княже, я… я просто… — парень сбился, красные пятна разлились по щекам, он опустил глаза.

— Просто у тебя глаза косые, — отрезал Владимир, и в голосе прозвучала усмешка. — Повернись. На меня смотри.

Парень обернулся, застыл, покраснев до ушей.

— Вот. Так лучше. Теперь иди, — коротко бросил Владимир и махнул рукой. — Все. Свободны.

Бояре глянули друг на друга, кто-то вскинул бровь, кто-то мрачно усмехнулся: в этой кажущейся беспечности ощущалась острота, как будто под тонкой коркой льда скрывался настоящий, опасный смысл. Игру эту все чувствовали — кожей, спиной, нервами.

Но угадать, что происходит на самом деле, не мог ни один.

В это время в тереме Кира осторожно прикрывала тяжёлую, скрипучую створку в подклете. Под ногами на полу была разложена кучка собранных впопыхах вещей: чёрствый хлеб с тёмной коркой, куска три вяленой рыбы, детские тряпки, нож с простым деревянным череном, крошечная свечка из жёлтого воска, а поверх всего — мешочек, затянутый в змеевидный узел, туго набитый звонкими монетами. Всё лежало кучей, словно каждая вещь могла понадобиться в любой момент.

У двери, почти в тени, робко жалась молодая рабыня. Губы у неё дрожали, взгляд метался, словно искала, куда бы спрятаться. Она едва слышно зашептала:

— Княгиня… если кто увидит… если узнают… нас… нас всех…

Голос её бился, как птица в клетке, белое лицо стало ещё бледнее.

Кира обернулась, быстро приложила палец к губам, взглядом приказала молчать.

— Никто не узнает, — сказала она тихо, но твёрдо, каждое слово звучало, будто приказ. — Ты слышала: сегодня все на дворище. Там и князь, и вся челядь.

Петли дверцы проверила быстро — провела ладонью по железу, чтобы не скрипели.

— А ты — молчи. Даже если страх сожмёт горло. Слышишь меня?

— Да… да, княгиня… — пробормотала рабыня, глаза у неё забегали, как у мыши в ловушке.

С улицы донёсся долгий, протяжный крик петуха. Через толстые стены пробивался гул дворища — звуки, голоса, сдержанный смех, приглушённый, как шум далёкого моря: Ярославово дворище бурлило.

Кира аккуратно закрыла тайную дверцу, поправила на ней потрёпанный коврик, будто ничего не происходило, и выпрямилась, убирая прядь с лица.