Чтение онлайн

Я поделился этим с Маркычем, ощущение счастья распирало нас обоих, он меня понял, поэтому, посоветовавшись, мы решили, что я должен вырезать на чижике: «МИР. ТРУД. МАИ».

Я сначала вырезал слово «МИР». Хорошее слово и легко режется. Потом слово «МАЙ». Тоже хорошее слово и тоже резать легко; даже легче, чем «МИР», потому что нет круглого «Р». Слово «ТРУД» показалось мне слишком длинным и слишком трудным для резни. Поэтому я предложил вместо него вырезать самое распростра­ненное слово из трех букв. Не в матерном, а в позитивном, вселенски–утверждаю­щем значении. В конце концов, в основе всего вечного и сокровенного у всех народов всегда лежат фаллические ассоциации, а как символ труда оно и того лучше.

Оставалась еще четвертая сторона, на которой я, в ознаменование явно ощущаю­щегося Начала Чего-то, вырезал рим­скую единицу, как и положено на настоящем чи­жике.

Маркыч одобрил мое творчество, перестал грести, мы сказали полагающиеся слу­чаю слова и торжественно предали наш символический чижик волнам на счастье всех народов и поколений…

Но на крыльце в Павловке я вырезал тогда не символический, а просто чижик. И в ответ на Димин вопрос, чем же мы здесь будем заниматься три дня, я, все еще про­должая строгать, сказал:

— В чижа будем играть.

Рассмотрев мой чижик, молчаливый, степенный дембель Петя вынул окурок и, по­качав головой, сплюнул, с безропотной покорностью судьбе утвердив:

– Совсем офигели… Ну что же делать, пошли играть.

Два из трех дней практики, буквально от темна до темна мы с маниакальным вдохновением играли в Павловке в чижа. Пришлось объяснить правила Диме, ни­когда не игравшему в чижика ни в своем привилегированном детстве, ни в олимпийс­ких тренировочных лагерях сборной СССР; поспорить немного с Хатом, который со своим сержантским опытом деда–старослужащего смешливо пытался внести в игру какие-то новопридуманные правила, предоставляющие неоправданные льготы умудренным жизнью дембелям, но все предварительное утряслось очень быстро.

Я не знаю, какие азартные игры («на человека») существуют в зонах, но мне поче­му-то кажется, что в чижа мы играли, как обреченные смертники. Было в этом что-то полностью отрешенное и от оставленного за пределами АБС привычного «гра­жданского» мира, и от самой физиологии растений, ради которой мы в эту Павловку приехали, и даже от традицион­ных мыслей о девушках и дружной конспиративной вечерней выпивке. Игра в чижа была эйфорией, самодостаточным та­инством и буй­ством, не требовавшим дополнительных раскрасок или подсветок.

Мы играли часами, охваченные неожиданно прорвавшимся мальчишеским поры­вом, лишь поочередно отбегая в стоя­щий недалеко под елками сортир, на стенах ко­торого год за годом, поверх друг друга, накапливались сакраментальные откровения газетных заголовков: «Где злоба дня сплавлена с вечностью», «Наш ответ рабам диет», «Я сам!», «Ничто не остановит поиск радости!», «Дал ли разрешение Моссо­вет?», «О личном вкладе», «Все, что есть во мне, - ваше» и проч.

Уже совсем ввечеру, напрыгавшись в чижа до обессиленного одурения и обдумы­вая, что же делать с необходимыми от­четами по практике и с описаниями экспери­ментов, старательно заложенных нашими девчонками, мы от безысходности выпили всю хлорофилловку - слили втихую в лаборатории спирт с вытяжкой хлорофилла из экспериментальных проби­рок, долив туда вместо спирта воды; идиоты… Не по­мню как, но эксперименты состоялись и практику по ФР мы сдали…

Через десять лет мы со Славкой - моим коллегой по кафедре, работали летом на АБС, он - начальником, а я - парт­оргом практики. Мы блюли там железную дис­циплину, объясняя студентам, что пропуск лабораторного занятия по ботани­ке или физиологии растений - последний смертный грех, который человек может принять на свою обреченную душу перед окончательным и уже безвозвратным падением. Безжалостно пресекали попытки вечерних бдений с невинным сту­денческим выпиво­ном и, вообще, олицетворяли собой унтер–пришибеевщину с душевно–интеллекту­альным уклоном, не­зыблемый порядок и железную самодисциплину.

Заранее распределяя роли («хороший мент - плохой мент»), мы устраивали полу­тора сотням студентов публичные разборки на утренних линейках, раздавая прови­нившимся наряды по уборке территории, прополке крапивы, выгрузке му­сора из ба­ков и т. д. Я приходил на эти линейки со своими группами после утренних орнитоло­гических экскурсий, с би­ноклем, в камуфлированной куртке и смотрел на ряды сту­денчества подчеркнуто строгим взором. Цирк.

Поздними вечерами, завершив очередной трудовой день во славу Полевой Прак­тики, мы, когда не было чаев и посиде­лок с гитарой, играли со Славкой свою беско­нечную (на всю практику) партию в пинг–понг, записывая тысячный счет ка­рандашом на краю теннисного стола.

Как-то за одну неделю набралось особенно много всего. Студентка, спрыгивая но­чью с забора, пропорола ногу ржавым гвоздем и не могла ходить (мальчишки устрои­ли турнир за право носить ее в столовую). Потом второкурсник–шалопай не вписал­ся в темноте в дверной проем, разбив себе башку о косяк. Потом трое местных обсу­ждали что-то ночью с тремя на­шими (рваная рана кастетом)… Потом ботаники во время сбора гербария нашли на тропинке в лесочке труп мужчины средних лет. (При­бежали с трясущимися губами; вызвали «скорую», «скорая» приехала, констатирова­ла смерть, но не за­брала. Забирать должна милиция. Вызвали милицию. Приехала милиция: да, мол, мертвяк, но забирать должна перевоз­ка… Пока приехала перевоз­ка, пролежал мужик целый день.) Потом наш ручной ворон Карлуша пролетел на­сквозь два оконных стекла (с улицы внутрь столовки.

Сел на теннисный стол, встряхнулся и с интересом стал разглядывать голубова­тым птичьим глазом суетящихся на би­том стекле людей). Потом третьекурсники пой­мали-таки местного маньяка, подсматривавшего за девчонками из туалетной ямы. Скрутили его, я подхожу, а у него деформированный череп - явная родовая травма. Все равно заставили его напи­сать начальнику практики (Славке) объяснительную за­писку (и. о. ф., прописка, номер паспорта и что делал в сортире. Ка­ково?). Потом, во время самостоятельных наблюдений, заблудились две первокурсницы, которых ис­кали всей станцией по всему окрестному лесу; на которых, как оказалось, где-то напал мужик, одну повалил, но до дела не дошло; они упилили тогда на пятнадцать километров по трассе Москва - Рига; привез их кто-то назад на «Запорожце». Потом на помойке об­наружился ржавый артиллерийский снаряд. Позвонили в в/ч, приехал майор, сказал, что транспортировать нельзя, надо рвать здесь, эвакуирую, мол, всю АБС и окрестные дома… Оцепили помойку красными флажками, а утром приехал са­пер, посмотрел, забрал снаряд под мышку и увез.

Приколы и приключения сыпались на нас каждый день. В то лето я нашел гнездо зяблика, под которым висел повешен­ный. Дело в том, что замечательная птичка зя­блик строит свои гнезда–чашечки, всегда вплетая в их стенки не только зе­леный мох и тонкие чешуйки бересты (а в городе, за неимением бересты - автобусные и трам­вайные билетики), но и конский волос. И вот в этом гнезде один из еще слепых птен­чиков невероятным образом не только запутался шеей в петле конского волоса, но и вывалился из гнезда, повиснув под ним на волосине жалким трупиком и демонстри­руя на своем тра­гическом примере уникальные случайности и причуды естественно­го отбора.

Я долго лез тогда на эту сосну с полным кофром не только своих, но и напиханных мне туда чужих фотоаппаратов, по­том старательно фотографировал это уникальное природное явление. Толпа зевак стояла под деревом, со всей живостью, прямотой и утонченностью студенческого остроумия громогласно обсуждая и повешенного, и меня, сидящего из- за этого на дереве, и орнитологию, и собственную студенческую долю (под руководством начальников–некрофилов), и свое учи­тельско–биологиче­ское будущее, гадая, что произойдет раньше: я целиком свалюсь или выроню часть фотоаппаратов…